Караван идет в Пальмиру (Моисеева Клара Моисеевна)

Клара Моисеева

Караван идёт в Пальмиру

Светлой памяти моего друга Хамади Селяма

Встреча у ворот буддийского монастыря

 

Старые платаны и ветвистые акации на краю безжизненной пустыни манили к себе, суля душистую тень и прохладу. Люди устали от долгого, трудного пути по знойным пескам. И вот долгожданный зеленый оазис, о котором так много говорил купец из бактрийцев, житель Смараканды. Он уже раз побывал здесь, воспользовался гостеприимством хозяев и знал, что они будут добры и внимательны к пришельцам.

— Я вижу золотые крыши дворцов, возможно ли это?! — воскликнул Хайран, купец из Пальмиры. — Значит ли это, что здесь живут кушанские вельможи?

— Я не встречал здесь богатых вельмож, — отвечал бактриец. — Я видел под золотыми пагодами бедных монахов. Это не дворцы, это храмы. Мы у ворот буддийского монастыря.

— И ты думаешь, что всем нам окажут гостеприимство? — поинтересовался скульптор из греков Феофил, который вместе с купцами держал путь в город Кушанского царства Капису.

— Уверен точно так же, как если бы сам был здесь хозяином. Ведь добрей и благородней этих людей нет на свете.

Караван верблюдов с поклажей и довольно большой партией рабов подошел к высоким бронзовым воротам. Не очень веря в гостеприимство, о котором так много говорил купец из бактрийцев, люди поспешили устроиться в тени высоких стен. Проводники стали снимать поклажу, чтобы дать животным отдохнуть, взять кожаные мешки с водой, корзины с провизией и войлочные шатры.

Хайран сам следил за тем, как слуги снимали поклажу. Они очень осторожно опустили на землю тщательно зашитые тканью корзины. В них был ценный груз: стеклянные сосуды из Тира и Сидона, искусно сделанные вазы, кубки, фиалы. Здесь были дорогие фляги для вина, расписанные на мотивы греческих мифов и отделанные цветным стеклом настолько ярких оттенков, что, казалось, они украшены драгоценными камнями. В больших широких корзинах, плетенных из тростника, были уложены алебастровые сосуды, серебряные и золотые блюда, сделанные в Ктесифоне[1 — Ктесифон — так в древности назывался Багдад.] прославленными чеканщиками. Объемистый ларец с ювелирными изделиями и редкими камнями Хайран носил с собой. Помимо браслетов, перстней и диадем, украшенных жемчугом, изумрудами и рубинами, он вез с собой голубую и зеленую бирюзу из Ирана, отличный синий камень лазурит из Бадахшана и бактрийские гранаты.

Слуги Хайрана быстро раскинули войлочные шатры, устлали их коврами, разложили подушки и стали извлекать из походных запасов разную снедь. Тотчас же был зажжен костер, над ним повесили бронзовый котел с водой, повар зарезал ягненка. К тому времени, когда дочь Хайрана, Байт, расположилась в своем шатре, уже запахло вкусной едой.

Неподалеку, в тени высокой стены, расположились рабы, которых Хайран вез для продажи в Капису. Усталые, запыленные, страдающие от жажды и голода, они терпеливо ждали, когда охранники дадут им давно обещанную воду. Но прежде чем получить воду, надо было проникнуть за ограду буддийского монастыря. Ворота были закрыты, и все купцы, следующие в Капису в этом караване, рассуждали о том, стучать ли в ворота, послать ли для переговоров бактрийца, просить ли прибежища для тех, у кого нет таких удобных шатров, какие вез с собой Хайран.

Но, пока они пререкались, открылись ворота, и к ним вышел сам настоятель монастыря, почтенный старец с бритой головой, с посохом в руках и в длинном красном одеянии.

— Вам угодно отдохнуть? — спросил старец спорящих. — Мы рады вас принять. Вы получите у нас воду и место для отдыха. Верблюдов с поклажей просим оставить у ворот святой обители.

— Мы и рабов оставим здесь, — сказал Хайран, решив покинуть свои шатер и отдохнуть вместе со своими спутниками за стенами монастыря.

— О нет! — возразил настоятель. — Прежде всего мы хотим оказать внимание нищим и обездоленным. Сорок лет Великий Гаутама ходил со своей проповедью по родной земле и каждый день постоянно и неизменно оказывал внимание обездоленным. Мы следуем его заветам. В силу своей несчастливой судьбы эти люди — ваши пленники. Весь долгий путь они страдали от жажды и голода. Как же можно оставить их здесь, на знойном солнце, без еды и воды? Это великий грех!

Старый монах подошел к худенькой девочке, которая горестно склонила голову к коленям, явно мучаясь от боли.

— Ты голодна, бедняжка, или больна?

Девушка подняла свои большие печальные глаза, дрогнули длинные черные ресницы. Она с мольбой поглядела на незнакомца, не решаясь ответить ему. Неудачное слово могло сделать ее положение еще более тяжелым. Неподалеку стоял начальник рабов, которому Хайран поручил заботу о несчастных. Рабы боялись этого жестокого человека и называли его Тигром. Договариваясь с ним, Хайран предупредил, что оплата последует лишь тогда, когда все рабы здоровыми прибудут в Капису. Для рабов были припасены вода и провизия, но никто не проверял, достается ли им эта еда.

Начальник рабов и слышать не хотел о больных. Он злился и проклинал каждого, кто нуждался в помощи лекаря. А лекарь был в этом караване. Хайран предусмотрительно пригласил его, чтобы в долгом пути оказать помощь больным рабам. Больные могли погибнуть в дороге. Однако начальник рабов не думал о них, не избавил от жажды и голода, не позаботился о том, чтобы они были укрыты от знойного солнца.

Теперь, когда оставалось уже мало дней до Каписы, он на всем экономил, будучи уверенным, что эти бездельники, как он называл рабов, все равно доберутся до Каписы.

Этой худенькой печальной девушке, Сфрагис из Александрии, было уже семнадцать лет, но ей можно было дать не больше тринадцати. Ведь она была рабыней уже десять лет. Хозяйка харчевни продала ее Хайрану потому, что она плохо росла, долго оставалась маленькой и худой. Но как могла она расти и крепнуть, когда постоянно голодала! В последний раз она была сыта накануне того дня, когда ее разлучили с матерью. Ей было тогда семь лет. Она запомнила тот радостный день, когда они сели на корабль и мать рассказывала ей, как велико море и как далеко можно уплыть на этом корабле. Мать кормила ее апельсинами и жареной уткой. Когда она подала ей сладкие плоды манго, девочка отказалась. И вот уже десять лет она вспоминает плетеную корзину с желтыми плодами апельсинов, с большими сочными плодами манго и финиками. Они сидели на палубе, приятный морской ветер колыхал паруса, и рядом с ними на циновке стояла еда. Много всякой еды. Но девочка была сыта и съела мало. Мать сказала: «Когда захочешь есть, скажи мне, доченька. А вот в этом кувшине сладкое питье, его приготовила в дорогу нянька. Она очень тревожилась, боялась, как бы ты не захворала в пути». «Боже мой, вспоминала потом Сфрагис, — нянька боялась, что я заболею на корабле, рядом с матерью, которая была так добра и заботлива, а я жива, голодая из года в год! Не умираю от того, что червь точит меня каждый день и каждый час».

Девочка запомнила корабль, на котором они плыли, запомнила пиратов, которые избили мать и требовали драгоценности. Она запомнила плачущую мать, которая протягивала к ней руки и кричала что-то на языке, понятном только пиратам. Она умоляла вернуть дочь.

Работорговец доставил девочку в Александрию и продал хозяйке харчевни. Сфрагис спала за печью, где стояли горшки и котлы. Ее руки никогда не просыхали и покрылись язвами. А одежда превратилась в лохмотья. Все десять лет она ела только остатки пищи, которые иной раз находила на дне миски, поданной усталому путнику. Харчевня стояла у дороги. Сюда приходили бедняки. Кроме сухой лепешки, хозяйка ничего не давала ей. Маленькую рабыню будили на рассвете пинком ноги, и девочка в испуге вскакивала и принималась за работу. Только поздним вечером ей удавалось причесать свои длинные черные косы и умыть лицо. Тогда она вытаскивала спрятанную в рукаве небольшую бронзовую пластинку, отполированную до блеска, и смотрелась в нее. Словно в тумане, она могла видеть большие печальные глаза. Они напоминали ей глаза матери в минуту прощания. Сфрагис тяжко вздыхала и прятала свою драгоценную пластинку. Она нашла ее на дороге и радовалась, что может увидеть свое лицо.

Хайран случайно попал в эту харчевню для бедняков. Он велел привести туда купленных в Александрии рабов, чтобы накормить их перед отъездом. Увидев богатого господина, девочка выбрала минуту, когда не было поблизости хозяйки, подошла к Хайрану, схватила его руку, унизанную драгоценными перстнями, и поцеловала.

— Купи меня, — взмолилась девочка. — Боги вознаградят тебя! Купи, добрый человек! Спаси меня!

Ей было безразлично, куда она попадет, но только бы уйти от злой и скаредной хозяйки. Девочка чем-то напоминала Хайрану его собственную дочь. Может быть, большими черными глазами под густыми ресницами. Он купил Сфрагис. Потом он спросил ее, что за странное имя и какого она племени. Девочка ответила, что предки матери были вавилонянами. Вспомнив мать, Сфрагис горько заплакала.

— Я увезу тебя отсюда в далекую страну, в Кушанское царство, — сказал Хайран. — Простись с хозяйкой.

— Вези куда хочешь, только вели сейчас накормить, я очень голодна. Прости меня, несчастную, добрый господин…

Сейчас Сфрагис была в числе рабов, которых должны были доставить к тому месту, где воздвигали буддийский храм. Хайран позабыл о ней, как только тронулись в путь. Он был озабочен своими делами и предоставил рабов своему помощнику. Сейчас, когда сам настоятель буддийского монастыря обратил внимание на изможденную и печальную девочку, Хайрану сделалось стыдно. Он тотчас же сказал, что рабы будут накормлены и отдохнут перед выходом в пустыню.

— Тогда прикажи освободить их от веревок и цепей, предложил старик. — А мы, во имя Всемогущего и Всевидящего Будды, накормим их. Это он призывал нас к благодеянию, к защите обездоленных. Никто другой так не сочувствовал страданиям людским, как Великий Гаутама.

Хайран грозно посмотрел на своего помощника, и тот без лишних слов велел развязать пленников и отпустил их вместе с привратником за ворота монастыря. Хайран понимал, что святой старец действует согласно уставу общины и что устав этот незыблем, как незыблема вера буддистов.

На караванных путях Востока Хайран встречал купцов из разных стран. Он знал, что каждый народ имеет свои обычаи и верования, он привык уважать верования незнакомых ему людей и никогда не осуждал их за странные обычаи, ему непонятные. В Пальмире он как-то столкнулся с коптами, бежавшими из Александрии во время очередных раздоров. Это были христиане, которые, рискуя жизнью и благополучием, ходили на богослужение в христианский храм. Ему рассказывали о том, как они добры к своим обездоленным, к больным и голодным и как делятся последним во имя своего бога. Впоследствии Хайран узнал, что христиане воздвигли в Пальмире маленький бедный храм на окраине города. И они были счастливы тем, что их никто не притесняет.

— Мы все сделаем, как скажут нам святые отцы, — сказал Хайран, обращаясь к бактрийцу, который, казалось, все здесь знал и понимал.

Купец из бактрийцев стал буддистом, подобно тому как приняли эту веру многие его соотечественники еще в те давние времена, когда Бактрия подпала под власть кушанских правителей. Он уважал людей этой веры, и порядки в этой святой обители были для него священны.

В доме для путников всем нашлось место, однако самую большую и прохладную комнату монахи предоставили рабам. Юные служки принесли им воду, чтобы умыться, а из кухни монастыря рабам была дана еда. Рабыня-гречанка Каллисфения даже прослезилась. А бедная маленькая Сфрагис от обильной еды заболела.

— Как прекрасна вера, призывающая к такому человеколюбию! — сказал лекарь Клеон. — До сих пор я видел уважение со стороны людей, которым мне удавалось спасти жизнь, но такого бескорыстного отношения я нигде не встречал! Я рад, что буду жить среди людей этой веры.

— Не мешало бы тебе, лекарь Клеон, проявить человеколюбие к несчастной маленькой рабыне.

Размышления Клеона прервала молодая рабыня Каллисфения, которую Хайран купил за красоту. Ее тонкое красивое лицо и стройная, гибкая фигура приглянулись скульптору Феофилу, человеку свободному и знаменитому своими работами. Феофил знал, что Каллисфения, позируя ему, поможет создать чистый и прекрасный образ буддийской богини или бодисатвы, и он уговорил купца купить красавицу. Хайран прислушался к словам ваятеля, и Каллисфения отправилась в дальний путь. Красавица рабыня не знала, что Клеон, лекарь из Александрии, предпринял это трудное путешествие не только потому, что Хайран пообещал ему хорошую плату, но еще для того, чтобы следовать за ней. Клеон видел ее в греческом театре Александрии, оценил ее красоту и задумал выкупить ее. Но он ничем не выдавал своих чувств.

— Не о себе ли ты говоришь, прекрасная Каллисфения? — ответил Клеон. — Впрочем, ты вовсе не маленькая, ты длинноногая красавица. Я привык видеть тебя здоровой. Клянусь, как только мы войдем в ворота прославленной кушанской столицы, мы станем свидетелями чуда: к тебе прискачет на арабском скакуне молодой красивый вельможа и предложит пересесть в богато разукрашенные носилки; ты скроешься за занавесками из тончайшего золотистого шелка, и больше мы тебя не увидим.

— Твоя болтовня забавна, Клеон. Но речь идет о девочке Сфрагис. Всю дорогу она корчилась от боли в животе, но Тигр не звал тебя, а посадил бедную девочку в корзину и велел привязать к поклаже. Так она провела много дней, не всегда получая даже воду. Она может умереть, не добравшись до Каписы. Помоги несчастной. Посмотри, она спряталась за аркой. После еды ей стало совсем худо.

Лекарь Клеон вез с собой целебные травы, и каждый раз, когда к нему обращались за помощью, он вытаскивал из тростниковой корзинки какую-нибудь настойку или просто сушеные листья, тщательно размельченные, тут же смешивал их с медом, водой или вином и нередко помогал больным. Как только он осмотрел девочку, он решил, что у нее болезнь печени, и дал ей целебную настойку. Монахи постлали циновку и уложили Сфрагис в тени ветвистых шелковиц. Тем временем привратник сообщил, что в храме начинается богослужение и гости могут посетить храм.

 

Рассказ индийского проповедника

В тенистом саду купцы увидели позолоченные пагоды и дивно разукрашенные стены буддийского храма. Вокруг цвели акации, а по стенам вились сиреневые глицинии, нежные и благоуханные. Позвякивали привешенные к крыше бронзовые колокольчики. Длинные пестрые ленты свешивались с крыш. Белые были символами облаков, голубые — неба, зеленые воды, желтые — земли, красные — огня. Внутри храма, в таинственном полумраке, среди зажженных курильниц и множества глиняных светильников сияли позолоченные скульптуры Будды и бодисатв.

Шло богослужение, и священнослужители, сидя рядами на войлочных расшитых коврах, пели священный гимн Будде. Им вторили флейты, барабаны и маленькие позолоченные арфы. Все они играли слаженно и сопровождали пение необыкновенно тихой и приятной мелодией. Но вдруг в эту прекрасную музыку ворвался ураган все заглушающих звуков. Какой-то рев, тревожный и непонятный, нарушил гармонию. Казалось, сотрясается небо и колышется земля. Тревога охватила гостей. Они в испуге озирались по сторонам, пытаясь попять, кто издает эти странные звуки. И они увидели молодого монаха могучего сложения, который изо всех сил дул в белую витую раковину. Такие раковины можно увидеть только у восточного побережья Индостана. Индийский океан иногда выбрасывал на берег эти редкостные раковины, и тот, кому удавалось подобрать их, считал себя счастливым. Он знал, что за эти раковины могут уплатить даже больше, чем за хорошую лютню. Буддийские монахи считали, что она издает божественные звуки и Будда в своем новом воплощении слышит их.

 

— Какие же легкие у этого человека! — воскликнул Клеон, который никогда прежде не видел играющих раковин. — Поистине его легкие сделаны из меди, не иначе.

— Таинственно и красиво, — сказал купец из Согда. — Однако наши молитвы перед восходящим Солнцем, с ветками цветущего миндаля в руках, кажутся мне еще красивей. Мы тоже поем свои гимны перед благоухающими золотыми курильницами. Но мы обращаемся к самому Солнцу, к божеству, которое является источником жизни на Земле, а здесь обращаются к человеку, умершему сотни лет назад. Непонятно мне это.

— А мне понятно, — сказал Феофил. — Они последователи выдающегося человека, принца Гаутамы, который призывал к милосердию. Люди очень нуждаются в милосердии. Они устали от зла и насилия. Вот почему, я думаю, они преданы ему и чтут его память. Надо вам сказать, — продолжал Феофил, — что храм Аполлона в Афинах — один из прекраснейших в мире, я в этом убежден, но здесь своя красота и свое величие. Эти люди обладают удивительным вкусом. Посмотрите, как красиво убран храм. Какая изысканная архитектура! А ваятели как искусны! Возможно, что каменные статуи изваяны греками, но эти ваятели уже отошли от чисто греческой скульптуры и сделали нечто новое, именно то, что нужно было для буддийского храма.

— Ты хорошо сказал о них, — согласился согдиец. — Так может рассуждать человек, который сам создает каменные изваяния, подобные этим. Однако все ли тебе понятно здесь?

— Мне все понятно, но и удивительно, — сказал Феофил. — Как же велик этот Будда, который заставил людей поверить в добро и повел за собой! Вот уже несколько сот лет, как строятся прекрасные храмы в его честь. И мы с вами в храме, воздвигнутом в пустыне для бедных монахов. Удивительно, не правда ли? — обратился он к паломнику из индийцев.

Паломника они встретили уже здесь, у ворот монастыря. Он хотел вместе со всем караваном добираться до кушанской столицы, чтобы увидеть храмы, воздвигнутые кушанскими царями в честь Будды.

— Я не случайно, не проездом оказался у ворот этой обители, — ответил индиец. — Я стремился к этой монашеской обители, чтобы в молитвах рядом со святыми отцами обрести надежду. Я расскажу тебе о Будде.

— Позволь и мне послушать тебя, — обратился к нему Хайран. — Я прежде не встречал людей этой веры. Но делаю для них добро. Я везу рабов; искусных мастеров ваяния, живописи и чеканки. Я продам их жрецам, которые заняты возведением нового храма в столице кушанских царей.

Я верен Будде, и для меня не может быть дела более важного, чем просвещать. Ведь само имя «Будда» означает «Просветленный», — сказал паломник.

В прохладе тенистого сада было приятно посидеть. Вокруг индийца собрались почти все купцы, которые держали путь в Капису. И хоть многие из них что-то знали о буддистах, увлекательный рассказ паломника произвел на них большое впечатление.

— Есть у нас в Индии гималайский кедр, удивительное дерево, — начал индиец. — Оно живет около тысячи лет, и в тени его ветвей размышлял когда-то принц Гаутама, чудесно рожденный из бока матери. Он родился в семье индийского князя из рода Шакья и с малых лет поражал всех своим умом, силой, ловкостью и красотой. Его юность была безмятежной. Ничто не омрачало его молодости. Он женился. У него родился сын. И казалось, что спокойная, беспечная жизнь продлится до самой старости. Ему было двадцать девять лет, когда он вдруг стал обращать внимание на вещи, которые, казалось, не имели к нему никакого отношения.

Раньше он, проезжая по городу на своем прекрасном белом коне в яблоках, видел только то, что было ему приятно. Он мог обратить внимание на красавицу, которая глянула на всадника из-за шелковой занавески своих богатых носилок. Он мог обратить внимание на дорогую одежду вельможи или на вновь построенный дворец, А тут он вдруг увидел прокаженного, голодного и совсем голого старика. Он долго рассматривал похоронную процессию и призадумался над молодым аскетом, который обрек себя на нищенское существование во имя справедливости. Эти встречи и размышления изменили жизнь принца. Он узнал, что люди несчастны, что они подвержены бесчисленным страданиям и что смерть неизбежна. Он оставил свой богатый дом, облачился в одежду бедного странника и пошел по дорогам своей страны, чтобы увидеть жизнь обездоленных и страждущих.

Гаутама стремился к просветлению, к постижению истины. Семь лет он странствовал, голодал, истязал себя, подавлял свою плоть. И вот случилось так, что, сидя как-то под деревом Познания, Гаутама неожиданно постиг путь к спасению. Он познал тайну переселения душ и четыре священные истины: страдание — общий удел мира; причины его — желания, страсти, привязанности. Конец страдания — в нирване; существует путь к достижению нирваны. Гаутама, познавший священные истины и ставший Буддой, Просветленным, долго сидел возле своего дерева Познания, наслаждаясь мыслью об освобождении.

Прошло несколько дней, и злой дух Мара стал искушать Будду. Зная, что Будда стремится возвестить истину людям, он призывал Гаутаму сойти в нирвану, ни о чем не заботясь. Но Будда устоял перед искушением. Он пошел к людям, чтобы возвестить истину. В своей проповеди он говорил о том, что жизнь человеческая есть страдание. Рождение, старость, болезнь, смерть, разлука с любимым, союз с нелюбимым, даже недостигнутая цель, неудовлетворенное желание, — все страдание. Страдание происходит от жажды бытия, сладострастия, желания, от жажды наслаждения, от жажды созидания и власти. Но есть путь к уничтожению страданий — уничтожить ненасытную жажду, отрешиться от земной суетности. И Будда провозгласил восемь путей истины, которые могут привести к просветлению и познанию. Он назвал их: это вера, решимость, слово, дело, жизнь, стремление, помыслы и созерцание. Просветление — это путь к нирване.

Сорок лет Гаутама скитался, — продолжал паломник, — он нес свою проповедь людям. И сотни лет последователи Будды стремятся постичь истину, найти путь к нирване. Последователи Будды воздвигают ему храмы, буддийские монастыри и ступы. Богатые люди не жалеют золота и драгоценных камней, чтобы украсить изваяния Будды. Среди его последователей — народы многих стран мира. Его учение прекрасно!

— О нет, с этим я не согласен! — воскликнул Хайран. — Жизнь так хороша и многообразна! Если отказаться от земных радостей, то для чего же жить на свете? Богатый дом, вкусная еда, красивая одежда — как много удовольствия в этом! А разве не радостно подарить любимой драгоценный перстень? Как можно отказаться от всего этого? Все остановится, если люди будут всего бояться и уйдут в общины аскетов. А нам, купцам, и вовсе делать будет нечего. В моем доме произошло столько несчастий, я перенес столько страдании, что и сказать трудно, но я бы не стал монахом. Я жив, и во имя моей жизни и жизни моей любимой дочери я совершаю это путешествие. И вот я встретил в пути вас, добрых людей. Это доставило мне радость. Я много страдал, но я по-прежнему люблю красивые вещи, доброе вино и веселых друзей.

— А я, принимая эту веру, — сказал купец из бактрийцев, — посчитал, что можно и отступить кое в чем. Я готов принести дары для буддийского храма и внести свою лепту в копилку буддийского монастыря, но я не хочу отказываться от радостей жизни и не делаю этого. Однако я считаю себя обязанным прислушаться к человеческому горю. И, если ты доверяешь нам, достойный человек из Пальмиры, расскажи о своих бедах, и мы по мере возможности постараемся тебе помочь, не правда ли, друзья?

— Святая истина!

Хайрану показалось, что так воскликнул не только индиец, благородное лицо которого напоминало святого в белоснежной чалме и в белом одеянии. Хайрану показалось, что вместе с ним это сказали решительно все, одни словами, а другие — кивком головы. Хайран, человек общительный, но сдержанный, когда дело касалось его личности, проникся доверием к людям, собравшимся в этой святой обители. Он стал рассказывать.

— Вы видели, друзья, как мои слуги раскинули шатры у ворот монастыря? Они позаботились о моей дочери Байт. Кроме нее, у меня никого нет на свете. Байт осиротела, когда ей было пять лет. Я потерял жену. Я похоронил четырех дочерей. У меня осталась одна Байт. В моем богатом доме в Пальмире много слуг, есть экономки, живут учителя, они приглашены, чтобы сделать мою Байт образованной женщиной. Моя Байт умна, красива. И вот настал счастливый день, когда мы назначили свадьбу. Жених ее — достойный юноша из богатой семьи пальмирского купца, моего друга. Случилось так, что юноша оказался по делам своего отца в Александрии. Там он повстречал моего брата, которому предстояло отправиться на корабле в Неаполь по торговым делам. И вот мой будущий зять, Забда, задумал воспользоваться таким счастливым случаем посмотреть Неаполь, а заодно и бой гладиаторов в Риме. Он имел при себе достаточно денег, а в случае надобности мог позаимствовать у моего брата. Они сели на корабль, и попутный ветер благоприятствовал их путешествию. Оставалось не более двух дней пути до Неаполя, когда пираты напали на корабль. Из всех людей, бывших на корабле, только одному удалось откупиться и уйти от пиратов. Это был богатый купец Никанор, сын Ксенокла из Книда. Все остальные были проданы работорговцам, которые подошли к кораблю на маленьком паруснике. Благородный Никанор сумел передать мне через людей ужасную весть. Об этом просил мой брат. Никанор узнал, что работорговец купил у пиратов невольников, чтобы доставить их в Капису. В своем послании ко мне Никанор дал мне добрый совет: закупить рабов, знающих хорошее ремесло, и доставить их в кушанскую столицу. Он точно знал, что правитель Кушанского царства стремится заполучить искусных ваятелей, художников, литейщиков, мастеров по обработке камня. Он пожелал воздвигнуть красивейшие в мире буддийские храмы. Вот почему я стремлюсь в Кушанское царство. В Каписе я надеюсь разыскать моих близких и выкупить их за любые деньги. На поиски любимого отправилась и моя дочь Байт. Мы уже полгода в пути. Все вы бывалые путешественники и знаете, как это трудно. Однако мы здесь. И вот уже близка цель нашего путешествия.

— Ты совершенно прав! — воскликнул Кудзула, купец из Каписы. — Никанор из Книда дал разумный совет. Я помогу тебе узнать, где находятся жених твоей дочери и твой брат. Поверь мне, Хайран, мы вызволим их из рабства. Но доколь будут свирепствовать эти пираты? Сколько зла они приносят людям! И нет той силы, которая могла бы их остановить.

— Когда я покупал искусных ремесленников на невольничьем рынке Александрии, — сказал Хайран, — я встретил больную худенькую девочку Сфрагис. Она просила купить ее, потому что попала в руки злой и скаредной хозяйки. Девочка постоянно голодала. Десять лет назад она вместе с матерью была продана в рабство пиратами, которые завладели кораблем. Ничего не изменилось.

— Обычная история, — заметил горестно индиец. — Если бы случилось так, что пираты приняли бы веру Будды, они бы прекратили свои злодейства. Если бы они призадумались над своей грешной жизнью, если бы сумели поставить себя на место своих несчастных жертв, они бы содрогнулись. Я уверен, что иные из них стали бы членами монашеской общины, а награбленное добро они бы отдали в монастыри. На эти деньги можно было бы воздвигнуть новые храмы, буддийские монастыри, построить ступы, где были бы похоронены останки святых нищих. Как печально, что души людские потонули в мерзости!

* * *

Покидая святую обитель, купцы сделали свои приношения. Настоятель монастыря остался доволен. Ему нужны были деньги и дорогие подарки, чтобы обновить позолоченные пагоды храмов, закупить благовонные курения. Для содержания монахов денег не нужно было — все они добывали себе пищу в странствиях, собирая подаяние. Так как обитель эта стояла в стороне от дороги, по которой шли караваны купцов, монахи по очереди отлучались для сбора подаяний. Они сами себя обслуживали. Готовили неприхотливую еду из овощей, следили за чистотой и порядком, ухаживали за растениями. Двенадцатилетние мальчики-послушники во всем подчинялись старшим и прислуживали им.

Обо всем этом купцы узнали уже в день своего отъезда, когда любознательный Хайран спросил мальчика-служку, трудно ли ему здесь. Мальчик тяжело вздохнул и ответил, что очень трудно. Он думал, что все дело в том, как бы лучше выполнять десять заповедей монаха: не убий, не воруй, не лги, не прелюбодействуй, не пьянствуй, не пой, не танцуй, не спи на удобных постелях, не ешь в неположенное время и еще что-то в этом роде. Оказалось, что есть еще двести пятьдесят запретительных обетов и три тысячи еще каких-то запретов.

«Бедное дитя! — подумал про себя Хайран и снова сказал себе: — Не приемлю я веру буддистов». В памяти его осталось бледное лицо худенького печального мальчика с умными карими глазами.

Наконец-то тронулся караван верблюдов, груженных бесчисленным множеством тюков, корзин, сундуков и оседланных людьми под зонтиками и рабами, которые изнывали от солнца и молили богов, чтобы скорее закончилось это мучительное путешествие. Каждый думал о том, что хорошо бы скорее добраться до Каписы. Они шли через пустыни, через горные перевалы и ущелья, словно пробитые мощной рукой великана. Это был великий торговый путь.

Прошло несколько дней, и караван оказался среди мрачных остроконечных гор Гиндукуша. Казалось, не будет конца этим темным узким ущельям, похожим на гигантские колодцы. Но вот караванная тропа привела их в долину, и вдруг ослепительно засияли белоснежные вершины, покрытые вечными льдами.

— Эти горы величавы и красивы, — сказал на привале Кудзула, — но я видел в этих краях статую Будды, изваянную из камня, она кажется даже более величавой, чем эти горы. Я думаю, она имеет не менее ста двадцати локтей в высоту.

В пути Хайран рассказал Байт о своем знакомстве с купцами и о том, что он питает надежды вызволить из рабства жениха Забду и дядюшку. Девушка оживилась. Улыбка озарила ее красивое и печальное лицо. Путешествие было трудным для изнеженной, привыкшей к удобствам роскошного дома девушки. Но ей понравилось путешествие. Она многое узнала в пути. И хотя Байт не общалась с теми спутниками, которые шли вместе с ними в караване, она узнала о долгих беседах на привале по рассказам отца. А главное, она поняла, как обширна земля и как много племен живет в дальних, неведомых ей странах. И язык у них другой, и боги другие, и обычаи непохожие. И всюду встречаются добрые, участливые люди. Люди имеют так много общего! Их внимание и приветливость поразили девушку. Она по природе была доброй и отзывчивой, но ей так мало приходилось общаться с чужими людьми! Судьбы их были ей неизвестны. Чему они радовались? Чему печалились?..

Девушку очень заинтересовали рассказы о Будде, о монашеской обители, которую она не видела. Байт оставалась в своей палатке, и слуги оберегали ее, выполняя малейшие прихоти.

Когда Хайран сообщил ей про девочку Сфрагис, Байт очень удивилась.

— Почему ты, отец, не рассказал мне о девочке, похищенной пиратами? Я бы еще в Александрии могла взять ее к себе, тем более что в нашей судьбе есть что-то общее. Не пойму, как ты мог оставить девочку на попечение этого злодея работорговца, который помогает тебе доставить невольников в Капису! Ты купил ее и тотчас же забыл. Как это горестно!

— Слишком много забот и печалей тревожат меня, — отвечал Хайран. — А рабы — это тот же товар. Я не привык думать о судьбе раба. Если вникать в горестную жизнь невольника, то надо отказаться от моего занятия вести торговлю тем товаром, который приносит прибыль. Мое большое достояние исчезло бы, как растаявшее облако. Впрочем, если тебе хочется увидеть Сфрагис, я велю привести ее к тебе. Только не удивляйся, если она будет в лохмотьях. Нам невыгодно покупать одежду рабам. Ты сама знаешь, что я редко торговал таким неприятным товаром, а сейчас судьба заставила. Для спасения твоего жениха и моего брата я на все готов.

— Вели привести ко мне Сфрагис, — прошептала Байт, стараясь скрыть душившие ее слезы. — Мне казалось, что мы с тобой, отец, понимаем друг друга, но, может быть, я заблуждаюсь. Мудрецы говорят, что, сказавши первую букву алфавита, назови и вторую. Ты купил ее, потому что пожалел, а потом забыл и оставил ее голодную в знойной пустыне. Поистине не быть тебе буддистом. Да и христианином не быть.

— Не быть, дочь моя. Было бы ужасно, если бы я последовал их путем. Тебе же было бы плохо.

 

Сфрагис знакомится с Байт

За прошедшие несколько дней, с тех пор как покинули гостеприимный дом монахов, Клеону удалось немного облегчить состояние Сфрагис. Он поил ее настойкой и следил за тем, чтобы ей не давали грубой пищи, которая могла свести ее в могилу. Заботливый монах из послушников, молодой и отзывчивый, тайно от повара собрал овощей на огороде и дал их Сфрагис, чтобы она могла сварить себе немного еды во время остановок. Эти овощи, по мнению Клеона, должны были помочь бедной девушке.

Но дни шли, а желтизна не проходила. То жар, то озноб изводили Сфрагис. Клеон отчаялся. Он сказал Каллисфении, что девочка слаба и, возможно, не доедет до Каписы. Тогда Каллисфения обратилась к начальнику рабов и сказала, что рабыня погибает, но в караване могут быть люди, которые везут с собой целебные травы.

— Ничего не стоит добыть целебного зелья, — стоит лишь спросить у незнакомых людей, — сказала Каллисфения.

Начальник рабов побоялся гнева Хайрана и сообщил ему о беде. На привале купец обошел людей, примкнувших к каравану в пути, и столкнулся с человеком очень приятной внешности, на вид добрым и приветливым, но очень молчаливым. Этот человек ни с кем не знакомился, отдыхал в стороне от всех других, пользуясь услугами своих людей, на вид похожих на нубийцев. Одежда этого человека была простой, но удобной для дороги, и трудно было сказать, паломник он, ученый или поэт. И откуда он. Чем-то он напоминал египтянина, но хорошо говорил на греческом и тотчас ответил, когда Хайран попросил у него помощи.

— Пусть лекарь из греков подойдет ко мне, — ответил неизвестный. — Впрочем, пусть приведет рабыню.

Клеон привел Сфрагис, и этот человек, видимо лекарь, очень внимательно ее осмотрел, послушал сердце, спросил, давно ли она заболела и на что жалуется. Он сказал Клеону, что девочка больна лихорадкой, измучена невзгодами, истощена голодом. Он дал несколько настоек и велел пить их три раза в день, а в конце пути сообщить ему, помогли ли эти лекарства. Клеон усердно выполнял указания незнакомца, понимая, что перед ним лекарь, который превосходит его в знаниях болезней. Ведь он, Клеон, не разгадал лихорадки.

Настойки, предложенные Сфрагис незнакомцем, помогли ей.

Когда слуга Байт потребовал для госпожи невольницу Сфрагис, начальник рабов забеспокоился. Он решил предложить другую девушку, здоровую и крепкую. Однако слуга вернулся с требованием доставить именно Сфрагис. Пришлось выполнить приказание.

Посылая слугу, Байт предупредила, что во время остановки надо дать Сфрагис вдоволь воды помыться, а потом передать ей одно из платьев Байт, чтобы рабыня предстала перед госпожой в опрятном виде.

Все было сделано, как велела Байт. Хайран, встревоженный обидой дочери, приказал выполнить все ее распоряжения. Когда охранник велел Сфрагис оставить корзину и пойти со слугой, девушка в первый момент подумала, что ее хотят бросить на дороге из-за ее болезни. Ей было страшно. Она едва держалась на ногах и боялась, что, если ее оставят, она погибнет здесь, на пыльной дороге.

«Какая я несчастливая! — думала Сфрагис. — Впервые я встретила участие за десять лет рабства, а теперь всему конец».

— Добрый человек, не бросай меня на дороге я хочу жить! Я больше не буду болеть, Клеон вылечит меня. Пожалей несчастную…

Сфрагис бессвязно повторяла одни и те же слова, а слуга слушал ее и не понимал.

— Почему ты плачешь, когда тебя зовет к себе госпожа? Она велела дать тебе вдоволь воды помыться и приказала принести для тебя свое платье. Тебе привалило счастье, а ты плачешь, глупая девчонка!

— Ты правду мне сказал, добрый человек? Ты не бросишь меня на дороге за то, что я больна и слаба? Спасибо тебе, добрый человек!

Сфрагис неожиданно схватила обеими руками его большую руку и прижалась к ней лицом.

— Зачем же?.. — пробормотал смущенный слуга. — Я вижу, ты хлебнула горя из большой чаши.

 

— Ты прав, добрый человек. Я хлебнула яду. Несчастливая моя судьба!

Байт с нетерпением ждала девочку с таким странным именем. «Сфрагис… — повторяла она. — Какое необычное имя. Я попрошу ее вспомнить о том дне, когда на корабле появились пираты Я узнаю, как они вели себя и что делали с пленными. Это было давно, но пираты вряд ли изменились. Разбойники всегда одинаковы».

Когда привели Сфрагис, Байт усадила ее рядом на парчовых подушках, велела подать ей виноград, финики и разных сластей. А потом очень ласково спросила ее:

— Ты нездорова, девочка?

— Теперь все хорошо, — улыбнулась Сфрагис. — Лекарь из Александрии Клеон дал мне целебной настой. Потом меня лечил толстый добрый лекарь. Уже проходит желтизна. Я больше не страдаю от страшных болей, которые мучили меня все дни, пока мы не попали в этот буддийский монастырь. Спасибо добрым монахам. Они приняли нас как настоящих людей. Не как скот.

Байт пожала худенькую руку Сфрагис и молча кивнула. Рабыня увидела слезы на глазах госпожи.

— Прости меня, прекрасная госпожа! Я не хотела тебя печалить. Прости меня, несчастную. И спасибо тебе за твою доброту… Какое красивое платье ты прислала мне! Я такого никогда не видела. Когда мне было семь лет, я не заботилась об одежде. Моя мать покупала мне красивые платья. Я была единственной дочерью, а мой отец был знаменитым ювелиром в Сидоне. Он был добрым и красивым человеком, из греков. В тот ужасный год он отправился в поездку, чтобы доставить ко двору князя в дальней стране свои изделия. Зная, что отец не скоро вернется, мать решила поехать со мной к бабушке. И вот в пути мы попали к пиратам.

Сфрагис говорила медленно, захлебываясь от слез, но Байт ее не останавливала. Она понимала, что надо дать возможность несчастной излить свое горе. Но когда зашла речь о пиратах, Байт сказала девушке:

— Передохни и постарайся вспомнить возможно более точно, как все было. Для меня это очень важно. Такое же бедствие случилось с моим женихом и с братом моего отца, богатым купцом: пираты продали их работорговцу в Капису.

— Какое несчастье! — воскликнула Сфрагис. — Ужасное несчастье! Я все вспомню и все расскажу тебе. Я знаю, что самое главное — чтобы близкие узнали, кому проданы рабы, и смогли бы их выкупить. Мой отец ничего не мог узнать о нас. Может быть, он жив. Может быть, жива моя матушка. Отец богат. Он мог бы нас выкупить, но ведь он не знает, где мы. А вы знаете, где ваши любимые.

Сфрагис долго и подробно рассказывала свою печальную историю. Вспоминала тех людей, которые тогда попали к пиратам, рассказала, как выглядели разбойники.

Обнявшись, девушки плакали. Горе сблизило их.

— Сколько тебе лет, Сфрагис? — спросила Байт. — Ты еще совсем юная. Есть ли тебе пятнадцать? Ты такая худенькая и слабая! Впрочем, тебе было семь лет, когда ты стала рабыней, и десять ты провела у этой злодейки в харчевне. Она нисколько не лучше тех пиратов. А может быть, даже хуже. Это чудовище. Но если тебе уже семнадцать, то я старше тебя всего на два года и мы будем с тобой настоящими подругами. Не называй меня госпожой, называй Байт. Я прикажу устроить тебя рядом со мной, и нам будет очень хорошо. Но самое главное — я возвращаю тебе свободу. Сейчас, сию минуту ты уже свободна и будешь такой же госпожой, как и дочь Хайрана. Мало того. Как только мы прибудем в Капису, я велю связаться с именитыми ювелирами кушанской столицы, и мы узнаем, нет ли человека, который имел дела с твоим отцом. Мы попросим хранителя сокровищ при дворце кушанского царя вспомнить, не давал ли он заказов твоему отцу в Сидоне. Там был ваш дом?

— Там был наш прекрасный дом, — ответила Сфрагис. — А моя мать считалась самой красивой женщиной Сидона, и она любила повторять, что ее далекие предки были вавилонянами. А вавилонские женщины были очень красивы и образованны.

— Бедная моя маленькая Сфрагис! Ты была рождена для счастливой жизни, и как жестоко ты пострадала! Но все страшное позади. Я позабочусь о тебе, и счастье вернется.

— А тебя боги вознаградят, добрая госпожа. Твой жених вернется, и вы отпразднуете веселую свадьбу.

— Жених вернется, — рассмеялась Байт, — свадьбу мы отпразднуем. Но какая я тебе госпожа? И как хорошо, что ты говоришь по-гречески!

Когда Хайран заглянул в шатер Байт, он радостно улыбнулся.

«Бог вознаградил меня за доброе дело, — сказал он сам себе. — Как хорошо, что я купил Сфрагис. Очень хорошо! Теперь Байт не будет так одинока. Отвлечется от своих дурных мыслей».

* * *

Пребывание в буддийском монастыре, увлекательные рассказы паломника-индийца, разговоры с купцами из Бактрии и Каписы — все это внесло такое оживление в жизнь каравана, что, казалось, началось новое путешествие. Люди как-то сблизились, стали интересоваться судьбой друг друга. А Хайран обрел новую надежду на встречу с близкими и был в таком радостном настроении, что каждый вечер собирал у своего костра новых друзей. И хотя долгие годы странствий на караванных путях Востока сделали его общительным, он никогда прежде не испытывал такого удовольствия от хорошей беседы, как сейчас. Может быть, потому, что на этот раз собрались очень хорошие люди, а может быть, остался след от проповедей паломника-индийца. И это заставило по-новому слушать людей.

Хайран очень заботливо обставил путешествие своей дочери, но ой не мог изменить обычая, какой существовал в таком путешествии. Юная Байт не могла присутствовать во время бесед, которые проводились в часы отдыха и которые очень украшали путешествие. Обычно она сидела одиноко в своем шатре и бывала рада, когда отец приходил и рассказывал ей обо всем том новом и удивительном, что он узнал в пути. На этот раз Хайран во всех подробностях рассказал ей о своих беседах с кушанским купцом Кудзулой.

— Удивительные вещи рассказывает кушанский купец! — говорил Хайран дочери. — Оказывается, ему дали имя в честь основателя Кушанского царства Кудзулы Кадфиза.

— Никогда не слышала я об этом Кушанском царстве, отвечала Байт, — а ведь мой ученый грек рассказывал мне о многих странах и народах. Правда, больше всего он любил рассказывать о греках, римлянах и египтянах. А вот кушанские цари, должно быть, ему неведомы.

— Я как раз и хочу рассказать о них, дочка. Как говорит мой кушанский купец, его далекий предок Кудзула Кадфиз был князем кочевого племени из Бактрии. Он владел небольшим княжеством, которое называлось Кушанским. Надо сказать, что кочевники были бедны и владели лишь скотом. Не было у них ни городов, ни храмов, ни дворцов. Но был этот князь отважным воином, и удалось ему подчинить себе четыре соседних княжества. И когда войско его стало многочисленным, он одержал победу над многими соседними странами. Сын его Вима Кадфиз унаследовал от отца могущественное царство. А потомки его уже бесстрашно шли войной на прославленные царства Индии, Согда и Персиды. Они подчинили себе богатые и красивые города. Им стали подвластны индийские княжества, знаменитые красивейшими в мире городами. Кушанские цари объединили земли кочевников, многочисленные города и селения, и страна их стала равной Великой Римской империи. Но при этом никого не угнетали, не выгоняли из городов искусных ремесленников, не убивали жрецов, приносящих жертвы чужим богам. А сами правители Кушанского царства стали покровителями буддийской веры. Они построили красивые города, воздвигли буддийские храмы и монастыри, украсили их золотом, серебром и драгоценными камнями. Купец Кудзула говорит, что и по сей день кушанские цари щедро оплачивают труд искусных ваятелей, художников, чеканщиков и ювелиров. Они всегда покровительствуют купцам, и торговля с ними процветает.

— Как хорошо, что мы увидим это богатое царство! — воскликнула Байт.

— И вот люди кочевого племени, — закончил свой рассказ Хайран, — создали одно из самых великих царств на земле. Паломник-индиец, который так пришелся мне по душе, рассказывал, что Кушанское царство может равняться лишь с Великим Ханьским царством. Индийцы, которые стали подвластны царям кушанским, нисколько не жалеют об этом. Они говорят, что не было на свете царей, которые бы с таким тщанием воздвигали буддийские храмы, не жалея на это десятки тысяч рабов, дорогого дерева, золота, серебра и драгоценных камней. Вот о чем рассказал нам прошлой ночью благородный кушанский купец Кудзула. Он дал слово помочь нам. Ты довольна, Байт?

— Очень довольна, отец. Всем довольна. И тем, что узнала о Кушанском царстве. Когда я вернусь в нашу Пальмиру, я расскажу моим мудрецам об этом. Возможно, что они не знают о том, откуда взялось это Кушанское царство, куда нам пришлось отправиться, чтобы выручить из рабства своих близких.

 

Вечные кочевники

Караван шел по выжженной солнцем степи. В полдень, когда солнце стояло в зените и жгло немилосердно, было решено сделать привал и переждать томительные часы. Байт теперь всегда радовалась этим остановкам, потому что к ней в шатер прибегала Сфрагис. За несколько дней худенькая и немощная рабыня преобразилась. С каждым днем она становилась бодрее. Глаза у нее засверкали веселыми огнями, лицо посвежело, а нарядная одежда сделала ее неузнаваемой.

Каждый раз, когда Сфрагис появлялась в шатре Байт, она получала подарок. Так у бедной девушки появились бирюзовые серьги, серебряный браслет и голубые бусы из Сидона, что было особенно дорого Сфрагис. Байт рассказала ей, что самые красивые стеклянные бусы привозят из Сидона.

— Никто лучше сидонцев не делает цветного стекла, — сказала Байт. — Оно подобно драгоценным камням.

— А ты откуда это знаешь? — удивилась Сфрагис. — Я этого не знаю. А ведь я жила в Сидоне.

— Ты была мала, когда жила в Сидоне. А мой отец всегда рассказывает мне о вещах, которые привозит из разных стран. Он говорит, что, когда знаешь подробности происхождения вещей, они обретают душу. А ведь это делает их еще дороже и значительней. Рассматриваешь какое-либо украшение, привезенное издалека, и представляешь себе этих неведомых людей.

— Как хорошо, что твой отец так много ездит по земле и так много всего знает! Какой он мудрый человек! — восхищалась Сфрагис. — А какой добрый! Я никогда не забуду его доброты. Никогда не забуду того часа, когда он купил меня. И даже если найдется мой отец и если я увижу снова мою любимую мать, я все равно буду любить Хайрана и буду стараться делать ему добро.

— А как ты будешь делать ему добро? — смеясь, спрашивала Байт.

— Я буду дарить ему редкостные вещи. Ты не знаешь какие красивые перстни с драгоценными камнями умеет делать мой отец. Я выпрошу у отца самый дорогой сапфир — синий камень удивительной красоты. Я велю оправить его в большой золотой перстень. А вокруг сапфира попрошу посадить самые красивые жемчужины. Ах, Байт, скорее бы найти моего отца! Как это нужно, если бы ты знала…

Сфрагис посмотрела в смеющиеся глаза Байт и продолжала:

— А для тебя, моя добрая госпожа, для тебя я попрошу сделать серьги с большими рубинами. Я помню, у моего отца была шкатулка с красивыми камнями. Иногда он брал меня на руки и показывал эти камни. Я запомнила рубины, они были цвета красного вина. Знаешь, как вино красиво при горящих светильниках в прозрачной стеклянной чаше? Рубины были продолговатые. Отец сказал, что их гранили специально для серег. Их заказала важная госпожа из Александрии.

— Ты так хорошо рассказала мне о камнях, милая Сфрагис, ты говорила так, как говорят поэты. Как-то отец пригласил к нам в дом знаменитого пальмирского поэта, и он читал стихи. Это было очень красиво.

— Байт, я признаюсь тебе. Мне не довелось учиться. Я чуть-чуть умею читать большие греческие буквы. Я совсем не умею писать, а если бы умела, то писала бы стихи. Они слагаются в моей голове по всякому случаю.

— Как это прекрасно! Милая Сфрагис… Я научу тебя писать и читать. Ты будешь сочинять стихи. А теперь ты прочтешь мне то, что запомнила.

Сфрагис не успела прочесть свои стихи. Они услышали крики и бросились из шатра. На горизонте бескрайней, выжженной солнцем степи показался нескончаемый караван. Удивительный караван! Вереница повозок, громадное количество верблюдов с поклажей, осликов и даже быков, запряженных в какие-то немыслимые тележки. Небо на горизонте потемнело от облаков пыли. Позади людей пастухи гнали скот. Казалось, что целые селения собрались воедино и двинулись в счастливые земли.

— Какие-то племена переселяются куда-то? — спросила Байт у своего слуги.

— Это вечные кочевники, они идут к новым пастбищам. Говорят, что такое переселение происходит у них два раза в году и точно так же всегда перевозится весь скарб, все их достояние, вся живность и птица.

— И давно они так кочуют? — поинтересовалась Байт.

— Мне говорили, что тысячи лет так кочевали их предки. А они живут по законам своих предков. У них нет городов, нет жилищ, и с ними в караване все их достояние.

Слуга был рад поделиться своими знаниями.

— Какое же это достояние — две курицы да ишак?

— Мне кажется, что самое большое достояние, помимо скота, который их кормит, — это дети. Таких красивых детей я никогда нигде не видел.

 

Байт и Сфрагис пошли навстречу этой толпе, чтобы получше увидеть детей и разглядеть женщин.

Впереди этого странного каравана они увидели высокого красивого старика с длинной белой бородой, в запыленном тюрбане, с громадным посохом в руках. Он был похож на погонщика верблюдов, который вел их караван. Он важно и неторопливо открывал шествие. За ним шли нескончаемой вереницей привязанные друг к другу верблюды. И чего только не было среди бедной поклажи этих кочевников! Свертки войлока, бронзовые котлы, глиняные кувшины, мешки конского и верблюжьего помета, заботливо собранного в дороге, чтобы потом использовать его для костров. Забавно болтались связки белых кур.

Байт и в самом деле увидела множество смуглых черноглазых детей, которые возвышались на поклаже и весело щебетали, словно это самое удобное место на свете.

Женщины в темной одежде с блестящими украшениями выглядели величаво. Серьги, браслеты, перстни, маленькие защипки на крыльях ноздрей — все сверкало на солнце и очень украшало этих истомленных и запыленных в пути женщин. Старухи с маленькими детьми на руках передвигались на верблюдах, а молодые шли рядом и весело о чем-то переговаривались.

— Они привыкли, видимо, к этой трудной и неустроенной жизни, — сказала Байт, — им хорошо. Посмотри, Сфрагис, как весело смеется эта молодая красивая женщина с младенцем на руках. Вот та, с замысловатыми длинными серьгами. Подойдем поближе, посмотрим на младенца.

 

Они подошли и восхищенно рассматривали пухлого, румяного мальчугана с большими темными глазами и немыслимо длинными ресницами. Прижав руку к сердцу, Байт кланялась этим женщинам и говорила: «Вы очень хороши!»

Облако пыли скрыло идущих позади. Их было так много, что еще долго-долго раздавались голоса людей, детский плач и лай собак.

— Когда живешь в таком большом красивом городе, как Пальмира, когда перед тобой удивительной красоты дворцы и храмы, высокие дома среди зелени садов и шумные базары, тебе и в голову не придет, что где-то люди живут вовсе без крыши. А ведь их много, не правда ли, Сфрагис? Бедные кочевники!

— Они не бедные, они счастливые и свободные, — прошептала Сфрагис. — Самые бедные и обездоленные люди на свете — рабы. А большие красивые города построены для счастливцев. Я бы хотела увидеть Пальмиру.

— Так и будет, Сфрагис. Когда ты приедешь к нам в Пальмиру, ты глазам не поверишь. Да и невозможно представить, что эти высоченные арки, портики и гигантские колонны сделаны человеческими руками. Кажется, что их воздвигли великаны. Только великаны могут поднять такие громадные каменные плиты. А вот мой учитель, мудрец из греков, говорил мне, что и в самом деле джинны воздвигли этот чудесный город. Они построили его для царя Соломона. Как бы я хотела, Сфрагис, чтобы ты скорее увидела нашу Пальмиру! Наш дом и лавка, где торгуют заморскими товарами, находятся вблизи театра. Ты пройдешь мимо колоннады театра и увидишь много каменных строений, целый ряд лавок. А за ними — дом и сад, где я буду тебя ждать. Но если ты захочешь зайти в лавку, то подойди к строению справа и там увидишь пять ступенек, ведущих вниз. Спустишься и войдешь в прохладное помещение самой большой лавки. И там ты можешь встретить Хайрана, моего отца.

— Пять ступенек вниз — и лавка Хайрана! — воскликнула Сфрагис. — А рядом — колоннада театра. Увижу ли я все это? Возможно, ты, Байт, пригласишь меня в театр. Ведь я никогда не была в театре и понятия не имею, что это такое.

— Бедняжка Сфрагис! Я много раз бывала в театре. Это так прекрасно! Я приглашу тебя в театр, Сфрагис. В Пальмире самый красивый театр на свете. И актеры из греков так хороши! С ними и посмеешься и наплачешься.

Сфрагис слушала как зачарованная, стараясь себе представить то веселых, то грустных актеров греческого театра. Но как ни старалась, так и не представила себе. Она даже мимов не видела. Чем больше она слышала о Пальмире, тем больше ей хотелось попасть в этот необыкновенный город, А главное, хотелось быть рядом с Байт и никогда с ней не разлучаться. И она сказала:

— Я видела дворцы и храмы в Сидоне и в Александрии. Но то, что воздвигли джинны, я думаю, еще красивее. Когда я увижу все это, я напишу стихи про джиннов. Хочешь, Байт? Но сначала ты научишь меня писать.

— Научу, милая Сфрагис. Ты мне почти сестра. Я поделюсь с тобой своими нарядами и своими знаниями. Мне всегда недоставало доброй и заботливой сестры. Когда нет матери, сестра очень нужна.

* * *

— Мне жаль этих вечных кочевников, — сказала Байт отцу, когда громадное облако пыли, окрашенное солнцем в красный цвет, скрыло за собой тысячи кочевников с их верблюдами, мулами и связками белых кур.

— Напрасно. Они довольны своей судьбой. Ведь это не первый переход в их жизни. Если бы они впервые отправились в такой утомительный и дальний путь, им было бы трудно. Но если так делали их предки две тысячи лет назад, то, право же, эти трудности уже незаметны. Они привычны, Наоборот, эти люди свободны от тягот городской жизни. Они не должны тратить силы, чтобы строить себе дома, покупать дорогую одежду. Они свободны от стяжателей и от страха перед богами. Нет у них монастырей, нет дорогих скульптур из мрамора и не нужно им золота для украшения храмов. Они любуются восходами и закатами, а когда на пути у них встречается зеленый оазис и прохладный источник, это уже праздник. Может быть, так лучше, дочь моя. Но мы привыкли к городу, да еще к лучшему из всех городов на земле. Нам жизнь кочевников была бы тягостной, Даже это путешествие трудно для тебя, Байт. Я тревожусь о твоем здоровье. Каждое утро я просыпаюсь с тревогой, здорова ли моя девочка. Ты ведь у меня одна на свете. И для тебя я тружусь и стараюсь изо всех сил увеличить свое достояние. Скажи мне, Байт, тебе нравится Сфрагис, ты с ней дружна? Ты говорила, что в первую же встречу подарила ей свободу. Очень щедро, Байт. А что будет дальше?

— Я назову ее сестрой и увезу с собой в Пальмиру. Она так добра и внимательна ко мне! Я полюбила эту девочку. В Каписе я буду просить тебя узнать, живет ли в Сидоне отец Сфрагис. Если он не покинул свой город, где жил со своей семьей, надо будет сообщить ему, что Сфрагис жива.

И Байт рассказала отцу все, что узнала о ювелире из Сидона Мерионе.

— Что же она мне раньше не сказала о своем отце? Я знаю многих людей в Сидоне. Я не имел дела с ювелиром Мерионом, но знал других ювелиров, а среди стекольных дел мастеров многие мне знакомы. Даже в этом караване есть один купец из Сидона. Надо с ним поговорить и просить его разыскать Мериона, Представляешь, как будет счастлив ее отец… А пока все это свершится, мы увезем ее в Пальмиру. Тебе этого хочется, Байт, я не буду препятствовать.

— Спасибо тебе, отец. Я всегда ценила твою доброту и щедрость. А в этом трудном путешествии ты показал себя еще добрее. Если бы были живы мои сестры, ты бы поделил любовь между нами. А так все достается мне. Боги жестоки. Подумать только — у меня было четыре старших сестры, все умерли! Не стало моей матери. Мы осиротели. Как это жестоко! Но мы с тобой живы, отец, и нам надо утешать друг друга. А если бы ты слышал, что говорила о тебе маленькая Сфрагис, как она любит тебя и как хочет тебя порадовать чем-нибудь!

— Мог ли я предполагать подобное, когда купил эту бедную девочку! Судьба милостива, и в этом трудном пути прислала нам утешение. Мы все сделаем для Сфрагис. Тяжелая ей выпала доля. Когда выручим из беды наших близких, мы обо всем подумаем. А пока я поищу купца из Сидона. Скоро уже конец нашего путешествия. Мы прибудем в Капису и затеряемся среди многолюдной толпы. У всех дела и заботы, а у нас больше, чем у других. Тяжелым камнем лежит на мне забота о брате, о твоем женихе. Здоровы ли они? В Каписе ли? А может быть, далеко отсюда строят такой же буддийский монастырь, какой мы видели в пути…

* * *

Купец из Сидона Мелон был тоже из греков и потому знал решительно всех людей греческого происхождения, которые жили в Сидоне.

Когда Хайран спросил его о судьбе ювелира Мериона, купец весело рассмеялся:

— Я видел его накануне своего отъезда из Сидона. Это было три месяца назад. Он был здоров, и вся его семья была в полном благополучии.

— Какая же у него семья, когда жена и дочь были проданы пиратами?

— Ты знаешь, что они проданы пиратами? Он этого не знает. Два года он горевал, искал их повсюду. Они словно в воду канули. Ему ничего не удалось узнать. Он даже не узнал, при каких обстоятельствах они погибли. Он только знал, что жена и дочь отправились к бабушке в гости, но туда не добрались, а обратно не вернулись. И вот он женился. С тех пор прошло восемь лет. У него растут дети от второй жены. Трое сыновей и две дочери.

—  Что же будет с его первой дочерью, Сфрагис? — спросил Хайран. — Как ее примут в этом чужом доме? Думаешь ли ты, что надо ему сообщить о дочери?

— Думаю, что надо, — ответил купец из Сидона. — Ведь это его дочь, которую он считал погибшей. И если через десять лет он может обнять свою дочь, так это ведь счастье. Я все ему расскажу и велю связаться с тобой, чтобы забрать Сфрагис. Я мог бы ее взять с собой, когда буду возвращаться, но у меня еще много остановок в пути. Пусть отец сам позаботится о своей дочери. Я буду рад передать ему добрую весть.

Потом Сфрагис и Байт долго расспрашивали о жизни ювелира Мериона, о его жене и детях. Сфрагис была так обрадована неожиданным известием, что от счастья стала еще красивей и оживленней.

— Какое счастье ты принесла мне, моя прекрасная Байт! — повторяла девушка и каждый раз бросалась целовать свою подругу. — Ты избавила меня от голода и нищеты. Ты спасла мне жизнь. А твой отец помог мне найти мой дом. Могла ли я надеяться на такое чудо?.. И вот уже скоро, скоро настанет день встречи. Пусть бы это свершилось!

Но то мы расстанемся с тобой, Сфрагис. Тебе не печально это? — спрашивала Байт. — Я бы не хотела терять свою сестру, Сфрагис.

— Ты считаешь меня сестрой? — удивилась Сфрагис. — Ведь я никто — пока не встретила своего отца, пока не получила своего достояния, пока остаюсь нищей…

Байт не позволила своей подруге продолжать этот печальный разговор. Она ее остановила и сказала, что дело вовсе не в достоянии отца.

— Разве друзей выбирают по одежде и по их достоянию? — спросила Байт. — А если бы я оказалась на твоем месте и вот так встретилась в пути, разве ты стала бы выяснять мое состояние? Мне дорога твоя душа. И вовсе ты не нищая. Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя в бедности, не поделюсь тем, что имею! Отец мой щедро открыл свой кошель. Он сказал, что рад помочь тебе во всем. И больше не говори мне о своей бедности, Сфрагис. А отца твоего мы попросим переехать в Пальмиру. Разве в Пальмире не нужны искусные ювелиры? Очень нужны!

 

В доме Кудзулы

В конце путешествия, когда уже можно было разглядеть красивые бронзовые ворота Каписы, Кудзула спросил Хайрана, где он намерен остановиться. Ведь с дочерью ему невозможно устроиться в доме у дороги.

— Я впервые здесь, — ответил Хайран. — Ты, Кудзула, пожалуй, единственный знакомый мне человек из Каписы. Нам некогда думать об удобствах, мы переночуем и в доме у дороги. Ведь наша забота — найти пленников.

— В том-то и дело! — воскликнул Кудзула. — Я помню о твоем несчастье и хочу тебе помочь. Я предлагаю тебе отправиться в мой дом. Караван твой со слугами останется в доме у дороги, а ты с дочерью, захватив ценную поклажу, прибудешь ко мне. Я окажу вам гостеприимство и тотчас же узнаю, как найти твоих близких среди десятков тысяч рабов, которые трудятся по велению кушанского правителя.

— Помилуй, добрый человек, как же я могу принять такое гостеприимство от человека незнакомого? Твое предложение так заманчиво.

— Чего не бывает на караванных путях! Я от чистого сердца пригласил тебя, Хайран. Так меня учил Просветленный. Я по-своему понимаю учение Будды. Я не стал аскетом и не брожу с чашей для подаяния, как делают это буддийские монахи, но то доброе, что я могу сделать человеку, я делаю. Да и ты отплатишь мне добром, когда мои торговые дела приведут меня в прекрасную Пальмиру. Давняя у меня мечта — прибыть в твой город со своими кушанскими товарами.

— Брат мой, Кудзула, добрые боги способствовали нашей встрече. Когда я покидал Пальмиру, я помолился в храме бога Бела. В Пальмире нет храма прекрасней. Я сделал щедрые приношения жрецам, и это помогло! Я принимаю твое приглашение. Поверь мне, я буду с нетерпением ждать того дня, когда ты прибудешь в мой город со своим караваном.

Постоялый двор с домом у дороги, где обычно останавливались купцы и паломники, был полон людей, но тут же нашлось место для всего каравана пальмирского купца. У высокой глиняной ограды был раскинут большой шатер для рабов, рядом улеглись верблюды, освобожденные от поклажи. У большого глиняного корыта столпились мулы, В, кожаных мешках рабы доставляли им воду из колодца.

Давая последние распоряжения своим помощникам и слугам, Хайран вдруг столкнулся с индийским паломником и радостно приветствовал его.

— Что-то хорошее осталось в моем сердце от встречи с тобой, — сказал Хайран индийцу. — Я запомнил твои рассказы о Будде и сообщил их моей дочери, человеку редкостного благородства.

— Я рад был этой встрече. Я не проповедник, но моя вера призывает меня делиться своими знаниями с каждым встречным. И если на этом караванном пути хоть один из встречных призадумался над тем, что такое добро и что такое зло, я посчитаю себя счастливым. Познание истины — великая наша цель.

Они расстались добрыми друзьями, и Хайран вместе с дочерью и Сфрагис отправились в дом Кудзулы. Слуги тащили вслед за ними ценную поклажу.

Дом Кудзулы, расположенный вблизи торговых рядов Каписы, был окружен тенистым садом. Высокая глиняная ограда скрывала от глаз прохожих редкостной красоты цветы, которыми гордился хозяин дома. Старый привратник, из рабов Кудзулы, низко склонился перед хозяином, а затем долго кланялся гостям. Серебряный колокольчик у калитки возвестил обитателям дома о том, что кто-то пришел, и мигом сад наполнился детскими голосами. Гордость Кудзулы — семеро детей, все бежали к калитке. Впереди всех — старшая дочь, Сита, ровесница Сфрагис. Она прижимала к груди сиамскую кошечку с шерстью, отливающей золотом. За ней, обгоняя друг друга, бежали мальчики и девочки. Самому младшему мальчугану, с черной курчавой головой, было шесть лет. Кудзула подхватил его на руки и крепко расцеловал. Мальчуган радостно смеялся. Он повис на шее отца и не хотел расставаться с ним. А тут уже столпились его братья и сестры, желая получить свой поцелуй. Сита подставила щеку, а затем протянула кошку:

— Поцелуй ее, отец. А что ты привез мне?

— Аравийский ладан и ароматные масла из Египта, — ответил Кудзула. — Пожуешь ладан и почувствуешь, как рот твой расточает дивное благоухание. Им пользуются знатные женщины Египта.

На пороге ждала жена Кудзулы, толстая, румяная, улыбающаяся, такая же приветливая, как и Кудзула. Она пригласила гостей в дом и тут же занялась убранством комнаты для гостей. Сита остановила ее и с кислым выражением лица поспешила сообщить, что отец привез ей какую-то чепуху вместо ожидаемых золотых браслетов с зелеными камнями.

— Но у тебя уже так много браслетов и перстней, что не хватит рук, зачем же еще? — спросила мать.

— Браслеты — это ценность, а что такое аравийский ладан, который жуют знатные египетские женщины! И пусть жуют. А мне он не нужен.

— Не вздумай огорчать отца, — предупредила мать. — от всего сердца купил тебе дорогой подарок. Этот ладан — это очень дорогая вещь. Что может быть лучше для невесты? Но мне некогда обсуждать твои подарки. Мне надо принять гостей.

— Подумаешь, подобрал на дороге проходимцев и привел их в дом. Какая от них польза? — пробормотала Сита вслед уходящей матери. Она прижалась к кошке и поцеловала ее в зеленые глаза, отливающие золотом.

Комната для гостей, устланная мягкими коврами и уставленная драгоценными ларцами, была просторной и светлой. Слуги разбросали мягкие парчовые подушки, принесли большие блюда с причудливой чеканкой, на которых были уложены лучшие сорта винограда, финики, изюм, румяные яблоки и еще какие-то неизвестные пальмирцам фрукты. Сюда же были принесены круглые деревянные столики, а на них — горы замысловатых яств, каких Байт никогда прежде не едала. Напитки в серебряных кувшинах, сладкие медовые лепешки на глиняных расписных блюдах, жареные утки и целый барашек на вертеле — все было так заманчиво красиво и благоухало пряностями.

— Твоя щедрость неописуема! — воскликнул Хайран, когда к гостям пришел Кудзула, умытый и по-домашнему одетый в шелковый халат. — Поверь, я запомню этот счастливейший день моей жизни.

— Я рад принять достойного человека, располагайтесь. Ведь путь наш был долгим и трудным. Надо отдохнуть, прежде чем приняться за дела. Когда отдохнешь и отведаешь свежей еды из моей кухни, я научу тебя, как вести переговоры во дворце. Хорошо бы тебе представиться самому правителю. У тебя много ценных товаров, твои ювелирные изделия из разных стран могут соблазнить царя. Это большое дело — добиться благосклонности самого великого, чьи изображения стоят на площадях.

— Прошу сестер окунуться в бассейн, — предложила жена Кудзулы, обращаясь к Байт и Сфрагис. — Право же, вся усталость пройдет в одну минуту. Я велела положить для вас свертки мягкого полотна. Рабыня поможет вам умыться.

— Зачем ты пустила их в бассейн! — воскликнула Сита, когда мать вернулась в свои покои. — Какие-то проходимцы полезут в мой мраморный бассейн, отец сделал его для меня. Отмени приглашение, я не согласна.

— Я не хочу слышать эти глупые речи! — ответила мать. — С чего это ты взяла, что бассейн принадлежит тебе? Он сделан для всей семьи. А если мы можем доставить удовольствие своим гостям, тем лучше. Как это — отменить приглашение? Ты подумала, о чем говоришь?

— Я-то подумала, а ты, умная женщина, моя мать, не подумала. Тебе ничего не жаль. Ты расточаешь все богатства отца и готова любому встречному отдать свое достояние. Это скверно. Ты подумай о своих детях. Они останутся нищими.

— Дочь моя, откуда эти мысли? Кто научил тебя подсчитывать каждый кусок, проглоченный гостем? Почему ты так занята подсчетами? Что выгодно и невыгодно, тебе известно больше отца. Ты ничему не радуешься, а все подсчитываешь. Почему?

— Очень просто. Я разумный человек. Я невеста. Скоро будет свадьба, и вы, мои родители, отдадите мне мою часть, что положено. Я хочу, чтобы эта часть была побольше. А вы безрассудно тратите свое добро. Какой же разумный человек пустит в свой дом чужих людей и станет их кормить, будто они самые дорогие гости? Зачем?

— О боги, помилосердствуйте! Откуда у меня такая дочь? Мы так лелеяли тебя, Сита. Мы любовались твоей красотой и думали, что душа твоя так же прекрасна, как и твое лицо. Когда ты улыбаешься, можно подумать, что ты добра, но это заблуждение. Боюсь, что твой будущий муж пожалеет о своей женитьбе. Ты будешь отравлять ему жизнь своими подсчетами. Не хочу больше говорить с тобой. Ступай, Сита!..

— Я права, я права… — повторяла Сита, утирая слезы. Она пошла к себе, чтобы пожаловаться старой рабыне, своей наперснице. Сита дружила с этой вздорной старухой и прислушивалась к ее советам. Зерна злобы и зависти, брошенные старухой еще в раннем детстве, попали на благодатную почву.

— Ничего не поделаешь, — сказала старая рабыня, когда Сита пожаловалась ей на расточительность своих родителей. — Возможно, что отцу выгодно принять у себя богатого купца, — заметила она. — А ты приглядись к его дочкам, может быть, и тебе будет польза от этой встречи.

— А какая может быть польза? — Глаза у Ситы загорелись. — Подскажи мне, моя верная служанка. Ты у меня умная и рассудительная. Подскажи!..

— Посмотри, какие у них украшения, похвали, — может быть, подарят. Бывает и так, — сказала со вздохом рабыня. Сама она очень любила подарки, умела их ценить и прятала в глиняном кувшине под сухими листьями шелковицы; правда, ей не приходилось получать подарки от юной госпожи, но жена Кудзулы была доброй женщиной и по праздникам всегда дарила что-то своим служанкам и невольницам. — Только знай: чтобы заслужить подарок, надо быть приветливой и не говорить глупостей.

— Разве я говорю глупости? — вспылила Сита и тут же хлопнула по щеке свою рабыню. — А теперь принеси мой праздничный наряд и помоги надеть его, — приказала Сита. — Я покажу этим девчонкам, как умеют наряжаться красавицы Кушанского царства. Принеси мой серебряный ларчик с драгоценностями. Все нацеплю, пусть позавидуют!

— Ты умница! — Рабыня поцеловала подол шелкового платья своей госпожи и поторопилась выполнить ее приказание.

 

Когда Сита появилась в комнате для гостей, Кудзула как раз собирался уходить, чтобы выяснить, где строятся буддийские храмы и где искать рабов.

— Вот и Сита пришла повидать вас, — сказал Кудзула, усаживая дочь рядом с Байт. — Поговорите о своем. Моя Сита уже невеста.

Вместе с Кудзулой собрался и Хайран. Он решил пойти во дворец, чтобы узнать, купит ли у него драгоценности хранитель сокровищ.

Девушки остались одни.

— У нас в Каписе много красавиц, — начала Сита, поглаживая свою золотистую сиамскую кошечку. — Говорят, нигде нет таких красавиц.

— Возможно, — ответила Байт, — но у нас в Пальмире тоже много красавиц, и лучше всех — царица Зенобия.

— А у нас в Сидоне еще больше красавиц, — вмешалась Сфрагис. — Я не говорю о вавилонянках — я не знаю, много ли их в Сидоне, — но гречанки так красивы! Они похожи на рабыню Каллисфению. Ты видела ее, Байт?

— А разве вы не сестры? — спросила Сита. — Вы так похожи, и украшения у вас одинаковые.

— Байт почти сестра мне, — призналась Сфрагис. — Она подарила мне эти украшения, Не правда ли, они красивы?

И простодушная Сфрагис, видя улыбающуюся Ситу, стала во всех подробностях рассказывать свою историю. Время от времени голос Сфрагис заглушал истошный крик кошки. Она ерзала в объятиях Ситы пытаясь вырваться. Но Сита упрямо прижимала ее к груди и всем своим видом говорила: «Посмотрите, чем я владею. Ведь это редкость. Во всей Каписе, должно быть, не больше пяти таких кошек». Она еще не успела рассказать о том, что отец привез ее издалека и этот необыкновенный подарок удивил всю улицу.

Когда Сфрагис кончила свой рассказ, наступила тишина. Байт сидела какая-то печальная и, как казалось Сфрагис, с укором смотрела на нее. А Сита от изумления просто лишилась дара речи.

Она попять не могла, как можно было подобрать на дороге больную ничтожную рабыню, подарить ей одежду и украшения, да еще дать ей свободу без денег. Ей хотелось обо всем этом спросить, но она вдруг вспомнила совет своей служанки, не стала спрашивать и молча улыбалась.

— Настанет счастливый день, когда я смогу отблагодарить мою прекрасную сестру Байт, — сказала Сфрагис. — Мы уже знаем, что мой отец жив и по-прежнему богат. Я вернусь в свой дом в Сидоне и буду просить отца покинуть Сидон и построить дом в Пальмире. Мы будем жить рядом с моей любимой Байт. Я буду дарить ей самые красивые вещи и буду любить ее всю жизнь. Когда я была маленькой, я не понимала, что такое дружба и забота, а позднее, когда стала рабыней, я была всего лишена. Я не имела ни дружбы, ни заботы, я ничего не имела. Я думаю, что теленок в хлеву был счастливее меня.

Сфрагис посмотрела в глаза Байт и умолкла. Она вдруг поняла, что все то сокровенное, о чем ей хотелось говорить, можно было сказать только Байт, а Сите не следовало говорить об этом. Но уже было поздно.

— Ты так хорошо обо всем рассказала, Сфрагис, — сказала, улыбаясь, Сита, — все это похоже на страшную сказку, в которой много злых духов. И еще мне понравились твои украшения, — обратилась Сита к Байт. — Таких нет в Каписе. Ну, хотя бы твои голубые бусы. Могу признаться тебе, Байт, у меня таких никогда не было. Из чего они сделаны? Похоже, что это целое состояние. Должно быть, это бирюза. Из драгоценных камней — целая связка бус! Я никогда не видела такого богатства.

— Представь себе, Сита, это не бирюза, это искусные изделия сидонских мастеров. Я их очень люблю. У меня их было много, и я часть своих украшений подарила Сфрагис. Она ведь жила в Сидоне, а не знала о существовании таких искусных мастеров.

— Я попрошу отца, чтобы он добыл мне такие же точно бусы, — сказала Сита. — Но возможно, что он не поедет в Сидон и не сможет этого сделать. А мне бы так хотелось в день свадьбы иметь эти украшения! Может быть, Байт, ты обменяешь их на что-либо из моих вещей? Это было бы очень хорошо. Но только если ты пожелаешь сделать мне это одолжение, то никому не говори, не выдавай моей тайны. Я не хочу, чтобы твой отец или мой узнали об этом.

Байт была смущена и огорчена. Ей очень нравились эти бусы и не хотелось их отдавать, а отказать было неловко. Она не могла придумать, как ей ответить. Сфрагис, которая не меньше Байт огорчилась, подумала было о том, чтобы отказаться от подарка Байт и отдать его Сите, но побоялась обидеть подругу. Да и самой хотелось пощеголять в этих бусах. Это ведь были первые украшения, какие достались ей за всю жизнь.

Тем временем Сита сняла с пальца серебряный перстенек с маленьким рубином и предложила в обмен. Она протянула колечко Байт и сказала:

— Возьми и дай мне в обмен твои бусы. Это хорошее колечко, оно дорогое. Возьми.

Байт ничего не оставалось, как отдать свои бусы. Она взяла колечко, хоть и видела, что оно маленькое и не налезет даже на мизинец. Она могла бы предложить Сите взять эти бусы в подарок, но попрошайка так не понравилась Байт, что она не хотела делать ей подарка. Она молча взяла колечко и стала прощаться с Ситой.

— Я устала, — сказала Байт. — Сфрагис нездорова. Мы отдохнем и вместе с отцом пойдем в город, говорят, Каписа очень красива.

Байт не хотелось рассказывать Сите о своем несчастье. Эта девушка с кошкой показалась ей хищницей. Ей было жалко, что Сфрагис так доверчиво раскрыла свою тайну. Она видела, что судьба Сфрагис нисколько не встревожила Ситу.

Когда Сита ушла, прижимая к груди кричащую кошку, Байт протянула Сфрагис колечко Ситы и предложила померить. Перстенек пришелся впору на худенький пальчик Сфрагис, и Байт, улыбаясь, сказала:

— Сестрица, пусть это колечко напоминает тебе о нашем путешествии в Капису, но постарайся забыть Ситу, она мне не нравится.

Девушки заснули на мягких подушках и были разбужены уже поздно вечером, когда вернулся Хайран, сопровождаемый гостеприимным Кудзулой.

— Завтра мы отправимся за город, в каменоломни. Возможно, что там нас ждут наши любимые, — сказал Хайран дочери. — А ты, Сфрагис, поблагодари нашего доброго Кудзулу: он нашел купца, который отправляется в Сидон через несколько дней. Возможно, что он согласится взять тебя и доставить в дом твоего отца.

— Какое счастье! Как мне благодарить тебя, благородный Хайран? Мне тяжко расставаться с тобой и Байт, но видит бог, я уговорю отца купить дом в Пальмире. Я приеду к вам, и мы уже никогда не расстанемся. Не правда ли, милая сестрица Байт?

— Я и рада и опечалена, — говорила Байт, утирая слезы. — Я надеюсь, что купец не увезет тебя прежде, чем найдутся наши любимые. Иначе ты будешь тревожиться, не правда ли, Сфрагис?

— Как я хочу, чтобы мы завтра же нашли их! — воскликнула Сфрагис. — Вот когда я посчитаю себя счастливой. Могу ли я уехать так далеко, не зная, какова твоя судьба, милая сестрица!..

Сфрагис бросилась к Байт и стала целовать ее в глаза, в щеки, хватала ее руки и прижимала их к сердцу.

— Сестрица Байт, госпожа моя, — шептала Сфрагис, и слезы мешали ей рассмотреть Байт, ее печальное лицо.

Никто не уснул этой ночью в красивой комнате для гостей. С тревогой ждали утра, чтобы скорее отправиться в каменоломни и искать…

 

В поисках близких

На рассвете Хайран уже покинул дом. Слуги привели верблюдов и вместе с хозяевами отправились в дорогу. Хайран заботливо приготовил для пленников одежду и еду. Он пожалел, что не успел поговорить о своем деле во дворце правителя. А Кудзула сказал, что, возможно, это к лучшему. Почему надо было верить добрым побуждениям кушанского царя? Неужто только потому, что он принял буддийскую веру и должен следовать добрым советам Великого Гаутамы? Он бы послал к хранителю сокровищ. Узнав, как богат и чем торгует купец, хранитель сокровищ прежде всего стал бы искать выгоду. Он бы потребовал немыслимый выкуп за рабов, объявив, что и они достались не дешево. Кудзула уверял, что правитель редко соглашается вести разговоры с приезжими купцами. Он больше интересуется паломниками и святыми, которые прибывают сюда из дальних стран, чтобы увидеть храмы и монастыри, воздвигнутые кушанскими царями. А теперь, когда болен его любимый сын, будущий наследник, и вовсе нельзя рассчитывать на его благосклонность.

Ранним свежим утром улицы Каписы показались особенно красивыми и нарядными. То и дело сверкали золотые пагоды многочисленных буддийских храмов, а в тени зеленых рощ виднелись стены монастырей, дворцы вельмож, богатые дома купцов. Верблюды шли медленно и важно, словно озирая окрестности. Их вел старый седобородый погонщик, с которым Хайран совершил много путешествий. Погонщик шел молча и величаво, опираясь на свой видавший виды посох. Он с удовольствием рассматривал богатые и красивые строения Каписы. Смотрел и молча восхищался. Большая часть его жизни прошла в пустыне. Но и там, в безмолвии и однообразии скудной природы, он находил свои красоты. Старый погонщик любил восходы и закаты, любил нежную зелень ранней весны в пустыне и радовался зеленому оазису, когда наставал час отдыха. Он с благодарностью окунал усталые ноги в прохладный источник, а потом, освежив себя, с удовольствием принимался за еду и пил воду, как нектар, посланный богами.

 

За пределами города тропа, исхоженная верблюдами, изрезанная высокими колесами повозок и истоптанная маленькими копытами мулов, привела их к серым скалам, где слышался грохот молотов. Тогда Хайран велел остановиться, предложил своим спутникам остаться на дороге, а сам отправился к начальнику работ узнать обо всем. Он взял с собой мешочек со звонкой монетой и задумал начать свои переговоры с того, чтобы вручить этот мешочек. Так его учил Кудзула.

Хайран застал начальника работ за утренней трапезой. «Как нельзя лучше», — подумал купец. Он подошел и представился.

— Купец из Пальмиры? — переспросил начальник, человек с красным и жирным от обжорства лицом.

Глянув на его самоуверенную и наглую физиономию, увидев, как он самодовольно поглаживает свои пышные черные усы, Хайран решил не говорить ему о своем родстве с пленниками, а сделать вид, что ему нужно купить двоих для работы в его собственной каменоломне в Пальмире. А чтобы выбрать подходящих, он хотел бы посмотреть, как они работают.

— Я занят, мне некогда водить тебя по каменоломне, — ответил грубо начальник. — Я должен дать много камня для нового храма, больше, чем могут добыть эти ленивые твари.

 

Протягивая кошелек, Хайран предупредил его, что не пожалеет денег, если начальник поможет посмотреть, как работают эти ленивцы. А за двоих ничтожных камнерезов он уплатит вполне достойно. Ведь не каждый день прибывает в Капису богатый купец из Пальмиры. Каписе далеко до этой удивительной столицы, воздвигнутой в пустыне. Только джинны могли соорудить те прекрасные строения, которые возвышаются сейчас в Пальмире и радуют глаз каждого человека.

Начальник даже не слушал. Он не знал, что есть на свете богатый город Пальмира. Но кошелек возымел свое действие, и Хайран получил в провожатые охранника, который должен был провести купца по всей каменоломне.

Маленькие глиняные светильники давали неверный тусклый свет, позволяющий рубить плиты. В глубине пещеры слышен был стук молотов, сопровождаемый стонами, иной раз вздохами или проклятиями. Хайран был озабочен; как здесь найти своих, в этой темноте, в этой пыли и грохоте? Это было невозможно. Все были почти голыми, запыленными, потерявшими облик. Он прошел несколько вырубок и понял, что здесь ему никогда их не найти. Просто потому, что они уже стали совсем другими, неузнаваемыми. Сердце сжималось, глядя на этих несчастных. Он подошел к вырубке, где не слышно было стука молотов, потому что большая плита была уже выбита и ее надо было вытащить на поверхность. Несколько человек, напрягая все силы, пытались столкнуть ее с места. Он ждал удастся ли им это сделать или охраннику придётся позвать людей на помощь; тогда ему, Хайрану, можно будет спросить у этих несчастных имена своих близких. Хайран долго стоял вблизи и ждал. И он дождался своего. В самом деле, охранник, увидев, что работа остановилась, с проклятиями пошел звать на помощь. А Хайран быстро задал вопрос этим пленникам, протянув каждому по монете.

О почтенном брате Хайрана они не слышали, а молодой пальмирец работает в пятой пещере. Там еще трудней, но он сильный и пока здоров.

— Купи нас, добрый человек, — взмолились бедные рабы. — Купи для другой работы, мы уже потеряли здоровье и здесь погибнем.

Тусклый свет падал на плечо самого пожилого. Оно превратилось в сплошную кровоточащую рану и было засыпано серой пылью. Не было даже тряпки завязать эту рану. Несчастный уже много дней страдал от страшной боли, умолял позволить ему делать другую работу, просил немного целебной настойки и тряпицу, чтобы смазать настойкой из трав, но на все получил отказ. И вот он терпеливо сносил свои мучения.

— Купи меня! — просил несчастный.

— Я вас не куплю — решительно ответил Хайран. — У меня другие заботы. — И пошел к пятой пещере.

К этому времени охранник привел несколько молодых здоровых рабов, и все вместе сдвинули плиту и потащили ее к выходу из пещеры, где работали каменотесы.

 

Лекарь Петехонсис из Египта

Хайран встретил его у входа во дворец кушанского правителя, когда пришел туда после неудачных поисков брата и жениха Байт. Он не нашел Забды в пятой пещере. Купец из Пальмиры лелеял мечту представиться самому правителю, хотел угодить ему редкими товарами, которые, как ему казалось, никто еще не догадался привезти сюда. Он хотел просить его о помощи. Но здесь же, в прекрасном саду, который окружал дворец, он узнал, что это невозможно. Увидеть правителя нельзя, он в печали: тяжко болен его любимый сын, наследник престола.

Люди, прибывшие во дворец кушанского царя с разными делами, в нетерпении ждали добрых вестей. Но вот появился человек, о котором все заговорили: «Он призван спасти царевича», «Он лучший из лекарей Египта», «Посмотрите, какой он важный, слуги несут драгоценные ларцы с египетским снадобьем… Он вылечит царевича». Это Петехонсис…

Хайран увидел пожилого человека в одежде египетского вельможи. Он приветливо раскланивался, и на его круглом добром лице вовсе не было никакой суровости. Просто он внушал доверие. Его темные веселые глаза приветливо смотрели на людей. Когда лекарь прошел мимо Хайрана, купец уловил запах аравийского ладана, какой он привез ко двору кушанского правителя. Ему было приятно узнать, что такой знаменитый лекарь использует этот ладан, как египетские красавицы. Вероятно, жует, чтобы рот наполнялся благоуханием.

«Хочет быть приятным, — подумал Хайран, — так и должно быть. Лекарь должен быть приятным и должен располагать к себе. Ведь человек отдает в его власть свою жизнь, а что может быть дороже?.. Но где я мог видеть этого человека? Не в Александрии ли? Мне знаком этот широкий нос древнего египтянина и веселые огоньки в глазах. Нет, не в Александрии я видел его, где-то здесь. Я говорил с ним. Что за наваждение!»

— В этих ларцах — редчайшие целебные травы, они растут только в Египте, — говорил своему собеседнику какой-то важный господин.

И Хайран вспомнил своего спутника по каравану, к которому он обратился, когда Сфрагис было очень плохо и надо было добыть целебной настойки. «Это он разгадал лихорадку у маленькой рабыни и помог ей своим лечением», — подумал Хайран.

Стоящий неподалеку почтенный старец, настоятель буддийского монастыря, на вопрос собеседника, каковы надежды, ответил:

— Мне известно, что гонец его высочайшего величества был послан в Персиду на поиски искусного лекаря. Там, при дворе Сасанидов, он встретил египетского лекаря, который спас невестку царя царей. Гонец умолил египтянина поехать ко двору кушанского правителя в Капису. Ведь лекари Египта знают тайны врачевания фараонов, эти тайны записаны в древних папирусах. Тысячи лет оберегали эти тайны жрецы египетских храмов. Они записывали во всех подробностях редчайшие случаи заболеваний и усердно перечисляли те целебные травы, коренья и плоды, которые оказались чудодейственными. Имея эти папирусы, лекарь владеет бесценным кладом. Я думаю, что Петехонсис знает тайны египетского врачевания. Тем он и прославлен.

— Мне говорили, — отвечал собеседник, — что в очень давние времена фараоны посылали своих лекарей в другие страны и эти посланцы фараона делали свое доброе дело. Нередко это приводило к дружбе прежде враждующих стран. Наберемся терпения. Посмотрим, что сделает Петехонсис. От этого человека зависит и наше благополучие.

«Вот он кто, этот скромный, приветливый человек. Он призван спасти царевича, а в пути помог рабыне. Удивительно это!» — подумал Хайран.

Глядя на белую мраморную лестницу, которая вела в покои царевича, Хайран размышлял о судьбе человеческой и о судьбе жениха Байт, который, быть может, тащит сейчас на своей спине такие же громадные плиты из белого мрамора, какими был выложен двор. Лестницу охраняли нарядно одетые молодые воины с копьями в руках, подобно тому как они ровными рядами стояли у священной лестницы персидского царя Дария во дворце Персеполя. Но то было так давно, что и забыто. Только рельефы, сделанные рукой искусного мастера, напоминают о том времени. И Хайран, видевший эти рельефы, вспомнил сейчас о них.

Тем временем Петехонсис поднялся по этой лестнице в сопровождении своего слуги и вошел в просторные покои, сверкающие мрамором, золотом, драгоценными камнями. Высокие окна с золотыми решетками пропускали мягкий приятный свет. Лучи солнца освещали деревянные колонны, украшенные причудливой резьбой, отражались в золотистых сердоликах и лиловых аметистах, которыми были выложены спинки удобных мягких кресел, ножки и подлокотники были выточены из драгоценного черного дерева и украшены резьбой из слоновой кости. Тисненные золотом мягкие кожи были использованы для сидений. Повсюду стояли маленькие столики, уставленные прохладительными напитками в золотых и серебряных сосудах. Посреди этой большой и красивой комнаты журчал фонтан, а вокруг него стояли кадки с редкостными растениями, привезенными из Греции, Эфиопии и Италии.

В глубине алькова на ложе с золотыми спинками лежал царевич. По обе стороны мерно и ритмично опускали свои опахала слуги. Было прохладно и благоуханно, но больной стонал, и сидящий у его изголовья отец не спускал глаз с худого, изможденного лица царевича.

Петехонсис склонился в низком поклоне перед царем. Суровое и властное лицо, обрамленное длинной черной бородой, богато расшитая золотом и жемчугами царская мантия, сверкающие драгоценными камнями перстни и браслеты — все должно было вызывать трепет. Но Петехонсис без всякого волнения, очень спокойно, с достоинством попросил великого правителя оставить его наедине с больным, чтобы лучше вникнуть в причину недуга.

Когда альков покинули слуги с опахалами и старый лекарь, который жил при дворце и опекал царевича со дня рождения, Петехонсис стал осматривать больного царевича. Юный принц был покрыт красной сыпью с головы до пят. Страшный зуд мучил его и не давал уснуть. Чтобы успокоить себя, он велел слуге стоять у постели с золотым ножом в руках и время от времени чесать ему пятки. На расчесанных пятках образовались раны. Старый лекарь, решив, что перед ним разновидность страшной черной болезни, от которой никто никогда не выздоравливал, обрек принца на гибель. Врачеватели, приглашенные издалека, выслушав рассказ старого лекаря, соглашались с ним. И получилось так, что никто не предложил принцу того лечения, которое могло бы ему помочь. В полном отчаянии по совету настоятеля буддийского монастыря обратились к колдуну из брахманов. Он и лечил принца этим утром.

Выслушав жалобы больного, полуголый старик с амулетом на груди прежде всего установил причину болезни и назвал ее. Оказалось, что накануне того дня, когда царевич заболел, на него упала тень голодной птицы. Уберечься от этого невозможно, но можно вылечить. И колдун принялся за лечение. Он взял корешок пальмировой пальмы, потер его куркумой, вымыл в воде и положил на поднос; потом старик обвязал корешок пятицветным шнуром и стал обкуривать его кадилом. После этого он сто восемь раз повторил заклинание, положил корешок в коробочку и, потребовав золотую цепочку, повесил эту коробочку на шею больного царевича. Уходя, он пообещал, что болезнь отступит, потому что сказанное им сто восемь раз заклинание всегда помогает в таких случаях. Впрочем, он попросил, чтобы заказали ювелиру золотой валик, куда будет положено новое заклинание в случае, если это не поможет. Новое заклинание колдун обещал произнести над больным тысячу восемь раз.

Петехонсис внимательно осмотрел больного, прислушался к его дыханию, приложил прохладную руку ко лбу царевича и, убедившись в том, что жара нет, попросил его вспомнить, не съел ли он перед болезнью каких-либо заморских плодов, какие ему прежде не приходилось есть.

— Это не имеет отношения к моей болезни! — ответил сердито царевич.

Он был зол на весь белый свет. С тех пор как он заболел, прошло уже двенадцать дней, а ему никто не сумел помочь. Неужто великое Кушанское царство не имеет искусных лекарей? И зачем привезли к нему этого улыбающегося египтянина, который и представления не имеет, как ему, царевичу, все надоело и как он устал от бессонницы и непрестанного зуда.

— Однако я прошу его величество вспомнить, не было ли за столом заморских плодов накануне болезни, — повторил Петехонсис.

— Мне и вспоминать нечего, — отвечал так же сердито царевич. — Я ем каждый день сочные, ароматные плоды, доставленные мне из Эфиопии. Они мне нравятся, и я предпочитаю их всяким другим плодам из царского сада.

— Когда же эти плоды были доставлены его величеству? — Может быть, две недели назад?

— Пожалуй, так, — согласился царевич. — Это было в тот день, когда я собрался на охоту, ровно тринадцать дней назад.

— Я очень благодарен его величеству за точный и прекрасный ответ. Больше мне ничего не нужно. Я принимаюсь за лечение. Но, ваше величество, у меня будет покорнейшая просьба, прошу в ней не отказать. Я попрошу ваше величество, начиная с сегодняшнего дня, больше не прикасаться к эфиопским плодам. Я думаю, что они стали причиной несчастья. Они вызвали эту сыпь с зудом, зуд стал причиной бессонницы, бессонница стала причиной слабости, а слабость стала причиной дурного состояния и печали. Все это пройдет, ваше величество. Я принимаюсь за лечение.

С этими словами Петехонсис позвал своего слугу с резными ларцами и стал извлекать оттуда всевозможные вещи, необходимые ему для исцеления больного царевича. Он взял маленькую алебастровую чашу, положил в нее растертые в порошок листья мандрагоры, прибавил немного пшеничной муки и залил все это ароматным маслом, которое хранилось в ларце в темном стеклянном сосуде с пробкой. Смешав все это маленькой ложкой из слоновой кости, он стал смазывать раны на ногах больного.

— Этого мало, чтобы смазать все тело! — воскликнул царевич, чувствуя успокоение от приложенной к ранам мази.

— Этого снадобья и не нужно для всего тела, — ответил Петехонсис, — для рук и лица мы возьмем другое снадобье.

И лекарь взял из другого ларца натертый мелко корень цикламена, смешал его с медом и оливковым маслом, тщательно растер в большой серебряной чаше и стал смазывать руки и плечи царевича. Вызванные звоном серебряного колокольчика слуги тотчас доставили царевичу виноградного сока, печеного цыпленка и свежайшую форель из царских прудов. Все это лекарь велел съесть тут же, при нем. И когда царевич весело рассмеялся, Петехонсис понял, что все сделано хорошо, точно так, как сказано в древнем папирусе. Этот папирус сохранился со времен царствования царицы Хатшепсут, которая была прославлена необычайной красотой, а умом и смелостью превосходила многих потомков. Единственная женщина-фараон в истории Египта, она первая догадалась отправить свои корабли в загадочную страну Пунт, чтобы получить для своих дворцов и храмов драгоценное черное дерево, слоновую кость, страусовые перья, золото и серебро да еще черных рабов. Папирусы жрецов, сохранившиеся со времен Хатшепсут, давали бесценные советы египетским лекарям. Петехонсис, изучивший эти папирусы, на опыте убедился в том, что в них много полезного.

— А теперь позовем великого и могущественного кушанского царя и порадуем его доброй вестью, — сказал Петехонсис царевичу. — Я знаю, что все дурное пройдет и молодой царевич вернется к своим занятиям здоровым и веселым. Впрочем, я готов побыть здесь несколько дней, пока залечатся раны и исчезнет сыпь.

— Один ученый человек из греков приходит ко мне через день, — сказал царевич. — Он рассказывает мне о разных странах и народах, чтобы я знал, какие послы из каких стран желательны для Великого Кушанского царства. Мы ведем торговлю со многими странами. Наши купцы торгуют с городами Сасанидов и Рима, возят товары в далекую Ханьскую империю, бывают в греческих городах Понта. Посмотри на эту золотую чашу со скифами, ее привезли из Пантикапея, а вино — из Ольвии. Отличное вино, попробуй!

Царевич протянул лекарю золотую чашу, которая стояла на столе у постели, и продолжал:

— Среди других почетное место занимает великая древняя страна Египет. Я слышал от своего мудрого грека много примечательных историй о древних фараонах, о пирамидах и сфинксах. Настанет день — и я прибуду с посольством в эту великую страну. И тогда я вспомню твое искусство врачевателя, почтенный Петехонсис. А пока я велю вознаградить тебя по достоинству. Не покидай наш дворец до того дня, когда я почувствую себя полностью здоровым. Но и сейчас мне лучше, хоть и прошло немного времени с тех пор, как ты открыл свои волшебные ларцы.

 

Рабы спасены

День показался им бесконечным. Байт и Сфрагис напрасно ждали Хайрана вблизи каменоломни. Напрасно они старались представить себе, как на пыльной дороге покажутся трое: двое грязных и оборванных. Впрочем, нет. В таком виде их нельзя будет водить по улице без охраны. Должно быть, Хайран взял одежду. Он велит слугам доставить туда воды и еды, накормит несчастных, поможет им помыться и надеть чистое платье, припасенное вчера на базаре в Каписе.

— Знаешь, Сфрагис, — говорила Байт, — мой Забда был самым красивым юношей в Пальмире. Признаюсь тебе, я люблю красивых людей. И тебя я полюбила за твою красоту. Правда, не только за красоту лица, еще — за красоту души, милая Сфрагис, я вся дрожу от нетерпения. Дождусь ли я встречи с моим милым Забдой? Я так тревожилась, когда узнала, что он отправляется в Александрию. Но это было нужно для благополучия всей их семьи. А отец Забды должен был уехать в Афины, там были какие-то дела. Все куда-то ездили, куда-то торопились, а я сидела дома и всех ждала. Я даже не знала о том, что мой милый Забда вздумал поехать в Рим смотреть бой гладиаторов. Еще год назад он говорил мне, что мечтает увидеть это зрелище, как печально, что это скромное желание стало причиной его гибели.

— Нет, — сказала Сфрагис. — Только принесло несчастье, но это несчастье уже скоро пройдет. Вот-вот они покажутся на дороге. Как я буду рада, моя сестрица Байт! Я представляю себе, какую свадьбу вы отпразднуете, когда вернетесь в Пальмиру. Мне хотелось бы побывать на таком большом празднике, но так получилось, что надо торопиться в дом отца. Байт, моя прекрасная сестрица, прошу тебя, если они покажутся сейчас очень грязные, голые и несчастные, какими были мы, не пугайся. Знай, что все дурное уже позади. Пусть бы только показались. Не правда ли, Байт?

Когда на дороге показался Хайран, уныло опустивший голову, Байт горько заплакала.

— Все пропало, сестрица Сфрагис. Нет мне счастья! Погиб мой милый Забда! Ах, как я несчастна! И зачем только он вздумал покинуть Александрию! Милая Сфрагис, все пропало… Как я несчастна!

— Не все пропало, — сказал Хайран, увидев плачущую дочь. — Наоборот, я узнал, что молодой человек из Пальмиры работал на этой каменоломне и был здоров всего лишь несколько дней назад. Я уверен, что это Забда. Сейчас его перевели на другие работы. Рабы прокладывают дорогу в горах. Завтра на рассвете мы отправимся туда и найдем наших дорогих. Не плачь, Байт. Ты так хорошо вела себя в пути — не плакала, не причитала, не жаловалась. Я гордился тобой, моя доченька. Я многое сделал, чтобы спасти наших любимых, и мы их найдем.

Они вернулись в дом Кудзулы уставшие и опечаленные еще больше прежнего. Кудзула всячески утешал их. Он пообещал помочь, если в горах не отыщутся бедные пленники.

Когда уснула заплаканная Байт и задремал Хайран, вдруг появилась Сита с кошкой и, усевшись рядом со Сфрагис, стала рассказывать о своем богатом женихе, о нарядах и украшениях, которые куплены ей к свадьбе. Сфрагис слушала, с трудом сдерживая желание убежать. «Лучше слоняться по улице, чем слушать эту хвастунью», — подумала Сфрагис.

А Сита говорила, говорила и вдруг поднялась, злобно посмотрела на Сфрагис и ушла. Сфрагис была этим озадачена даже больше, чем противной болтовней.

Потом Сита много раз заглядывала в комнату для гостей: она явно искала Байт, И когда она застала ее одну, она заговорила горячо и убежденно, словно то, о чем она говорила, нужно было для спасения жизни:

— Байт, я хочу тебе помочь в одном важном деле. Может быть, ты не знаешь, что твоя подруга Сфрагис настоящая воровка? Рабыня не может быть другой. Она тебя обворовала после того, как ты сделала ей столько добра. Ты не должна отпускать ее без выкупа. Отец у нее богат, пусть платит тебе побольше. Но прежде чем он это сделает, ты прогони ее на задворки. Не пускай в свою комнату.

— Остановись! — крикнула Байт. — Как ты смеешь говорить такие дурные слова! Как ты можешь так обращаться с гостями, которых пригласил в дом твой отец? И тебе не стыдно порочить хорошего человека? Почему ты назвала маленькую Сфрагис воровкой? За воровство полагается тяжелое наказание, И ты, не щадя людей, возводишь клевету…

— Она стащила перстень, который я тебе дала! — крикнула Сита, разозленная словами Байт, — Я увидела свой перстень на ее руке. Она украла! А ты говоришь — клевета.

Сита залилась слезами. А потом завизжала, швырнула кошку и стала рвать на себе платье. Она возненавидела и Байт, и Сфрагис, и отца, который привел в дом этих людей. Она не слушала слов Байт, которая говорила ей, что перстень подарен девушке, что он слишком мал и не полез даже на мизинчик. Сита рыдала.

— Успокойся, — говорила Байт, растерянная и опечаленная случившимся. — Не плачь, Сита. Прими от меня в подарок вот этот индийский браслет с золотистыми сердоликами. Он принесет тебе счастье.

Невозможно было придумать лучшего способа успокоить жадную Ситу. Подарок сразу же привел ее в чувство. Она поблагодарила, взяла браслет и, подобрав испуганную кошку, пошла к себе.

* * *

На следующий день ранним утром слуги Хайрана вместе с верблюдами ждали у калитки дома Кудзулы. Снова все отправились в путь. На дороге, ведущей к горному перевалу, они должны были найти рабов, посланных чинить обвалы. Здесь уже легче было рассмотреть работающих. Один таскали огромные валуны, принесенные селем, другие расширяли дорогу, разбивая молотом твердую породу скал.

Снова, как и вчера, Хайран пожелал оставить Байт неподалеку, а сам со слугой пошел к начальнику работ. Как и вчера, он протянул полупьяному начальнику работ кошелек с монетами кушанских царей и попросил разрешения посмотреть и подобрать себе двоих рабов, чтобы купить их. На этот раз Хайран не стал рассказывать про Пальмиру, не стал объяснять, для чего ему нужны рабы. Он только сказал, что и сам привез в Капису искусных ремесленников, рабов, купленных в Александрии.

— А кому ты уплатишь за этих ничтожных? — спросил охранник. — И кто прикажет мне выполнить твое желание?

— Разве мой кошелек не приказал тебе выполнить мое желание? — спросил купец. — Если ты сделаешь все как надо, я уплачу тебе за двоих. Это будет побольше того, что ты получил сейчас. Я-то знаю цену этому товару. Ты подумай, да поскорее! Я тороплюсь.

— А мне и думать нечего, я согласен. Дай мне все, что положено за двоих.

— Так надо же выбрать! — воскликнул Хайран, потеряв терпение.

Человек, от которого зависела судьба его близких, был настолько пьян, что с трудом произносил слова. «Но если он в этот ранний час уже ничего не соображает, — подумал Хайран, — что же будет потом?» Он с опаской посмотрел на пьяницу — как тот поднял тяжелый глиняный сосуд и приложил горлышко ко рту.

— Я занят, я не пойду показывать тебе товар, — рассмеялся начальник работ. — Мои помощники пошли выполнять мое поручение. Ступай сам и выбирай себе красавчиков. Только не обижайся, они облиняли на этом знойном солнце… А если попросят у тебя еды и воды, не обращай на них внимания. Эти попрошайки всегда недовольны. Они плохо работают и мрут, мрут. Они мне надоели. Почему ты пожелал купить только двоих? Купи десяток. Я продам дешево. Право…

Такой долгий и непривычный разговор с тяжелым сосудом вина в руках оказался не по силам начальнику работ. Он вдруг повалился на бок, кувшин грохнулся о землю, и глиняные осколки оказались в большой луже вина.

Хайран не стал дожидаться, когда очнется охранник и, может быть, предложит по дешевке двадцать или тридцать рабов. Он пошел к работающим, довольный тем, что рядом нет охраны и можно свободно разговаривать с рабами. Когда он очутился за поворотом дороги и увидел узкую тропу, нависшую над глубоким ущельем, он понял, почему не нужна охрана. Там некуда бежать: с одной стороны узкой тропы высокая обрывистая скала, с другой стороны — глубокое темное ущелье.

«Но если раб рассердит властелина, который целыми днями опустошает амфоры вина, — подумал Хайран, — то такому рабу угрожает верная смерть. Достаточно его столкнуть вниз. Неужели здесь, среди этих несчастных, находится Забда? В пещерах было страшно. Было темно, душно, пыльно, было тяжко. Но здесь еще хуже…»

Тут же, у края тропы, трудились какие-то пожилые бородатые люди. Когда Хайран подошел к ним, самый старый из них — человек с всклокоченной бородой, с красным шрамом на лбу, почти голый, с грязной повязкой на бедрах — вдруг прошептал что-то странное:

— Хайран, ты ли это? Мой спаситель, мой избавитель!.. — Протягивая руки, несчастный повторял эти слова и шел на Хайрана, словно лунатик. Хайран испугался: ему показалось что раб хочет столкнуть его в пропасть.

— Остановись! — закричал Хайран. — Кто ты такой? Откуда ты меня знаешь? Но если ты знаешь меня, то, может быть, ты знаешь несчастного Забду… или моего дорогого брата?.. Я за ними пришел.

Человек со шрамом упал на землю и зарыдал громко и отчаянно, содрогаясь всем телом. Когда Хайран подошел к нему, он поднял свое изуродованное лицо и сказал не очень внятно, но так, что можно было его понять. Он сказал:

— Всмотрись в мое лицо, разве ничего не осталось от прежнего красавца Забды, жениха твоей дочери? Посмотри…

Хайран поднял его, потрогал искалеченное лицо и стал его рассматривать, Лицо было в болячках, неузнаваемо, но полные слез глаза были глазами Забды. Хайран понял это. И перенести такой удар было так тяжко, что ему вдруг показалось, будто горы закружились вокруг него в какой-то дикой пляске. Он сказал Забде:

— Держи меня! Я могу упасть в ущелье. Выйдем на широкую дорогу, и ты скажешь мне, где мой брат.

 

Они обошли поворот, и тогда Забда сказал, что брат повредил ногу и уже много дней лежит неподвижно. Если охранник позволит, то они пойдут сейчас туда, ко второму повороту: там стоит навес, и там ночуют рабы, выполняющие эти дорожные работы.

Когда они проходили мимо начальника работ, Хайран увидел, что пьяный властелин спит. Его храп оглашал окрестности. Купец сделал знак Забде, чтобы тот молча прошел мимо. Они отправились к месту ночлега рабов. Хайрану не терпелось увидеть брата. Он думал о том, как страшно изменился молодой, здоровый Забда и что могло случиться с пожилым братом, который не имел сил выполнять такую тяжелую работу.

Они пришли под навес и увидели седого, изможденного человека, покрытого болячками, с ногой, сильно распухшей и посиневшей.

— Брат мой!

Он бросился обнимать грязного незнакомого человека, который нисколько не был похож на всегда веселого брата с румяным круглым лицом.

— Брат мой, я вызволю тебя, ты будешь свободен и будешь здоров. Но можешь ли ты подняться, мой бедный брат?

— Увы! — прохрипел несчастный. Он был так же простужен, как и Забда и настолько лишился голоса, что его с трудом можно было услышать. — Я уже несколько дней не могу подняться. Нога превратилась в бревно, она мне не послушна. Боюсь, что мне никогда уже не подняться. Спасибо, брат, за то, что ты пришел проститься со мной. Ты похоронишь меня. А если оставишь, не дождавшись моей смерти, то знай, что рабов не хоронят, а выбрасывают шакалам.

— Не говори о смерти, брат мой. Я заберу тебя. На носилках… Ты будешь доставлен в дом, где лучшие лекари Каписы будут лечить тебя. Не думай о смерти, мой бедный брат. Только горестно мне показывать вас моей Байт. Боюсь, что она лишится разума от горя. Впрочем, мои слуги принесли одежду для вас, а воду мы потребуем у начальника работ. Если уж он хочет поживиться, то пусть выполнит все наши требования.

Забда молча слушал Хайрана. Он уже перестал плакать и ждал того мгновения, когда начальник работ отпустит его вместе с Хайраном. Он боялся, что тот не захочет его отпустить и приезд Хайрана окажется напрасным.

— Ты уверен, Хайран, что все сбудется, что я снова увижу мою Байт? — спросил он тихим, слабым голосом.

— Во всем уверен! Еще немножечко терпения, За деньги можно многое сделать.

Хайран позвал слугу и велел попросить у охранника побольше воды да позвать брадобрея, который обслуживает охрану. Сам он поспешил к начальнику работ. Хайран застал его уже сидящим на коврике и поедающим жирные куски баранины. При виде увесистого кошелька начальник работ оживился и очень приветливо пригласил Хайрана присесть. Он обрадовался просьбе Хайрана соорудить носилки для больного раба, который не может подняться.

— Ты не бойся покупать больного раба. Он выздоровеет. Я уступаю тебе его дешево и носилки велю сделать сейчас же. И этого пальмирца уступаю. Я добрый и покладистый человек. Со мной легко договориться, — сказал он, перебирая монеты кушанских царей.

Подсчитав содержимое кошелька дважды, он улыбнулся Хайрану и спрятал кошелек за пазуху.

— Боюсь уронить, — сказал он Хайрану. — Тружусь здесь целыми днями с больной головой. Здоровье потерял на этой работе. Однако я велю сделать носилки. И воды дам много: я добрый человек…

Он было поднялся, чтобы позвать кого-либо из охраны, но тут же повалился на свой коврик и, уже сидя, стал кричать, чтобы скорее пришли помощники.

Когда брадобрей срезал длинные космы у бывших рабов и побрил их, когда слуга Хайрана помыл их и надел на них привычную им одежду, Хайран увидел, что вызволенные им из рабства пленники все же похожи на себя, хоть и очень больны и замучены. Он решил привести их в дом Кудзулы и тотчас же отправиться во дворец, чтобы найти египетского лекаря Петехонсиса. Хайран был уверен, что такой искусный лекарь вернет здоровье и брату и Забде. Сейчас, в чистой хорошей одежде, Забда уже не выглядел таким ужасным, но лицо было в болячках и шрам на лбу мешал узнать прежнего Забду.

Вскоре принесли носилки для брата, слуга привел верблюдов. Все двинулись в путь навстречу Байт и Сфрагис.

Наконец-то они встретились, Байт и Забда. Байт бросилась к своему возлюбленному и горько заплакала. Как ни предупреждала ее Сфрагис, что можно ждать самого неожиданного, но, когда Байт услышала едва уловимый шепот Забды, увидела его израненное лицо, когда склонилась к носилкам с беспомощным дядюшкой, которого она знала веселым и деятельным человеком, она испугалась.

— Это пройдет, это пройдет, — повторяла Сфрагис, пытаясь утешить плачущую Байт. — Не горюй, сестрица, я видела и похуже больных, а они при мне выздоровели. Право же, через несколько дней ты их не узнаешь. Хрипота так естественна для человека, лишенного всякой одежды прохладной ночью. Не плачь, милая сестрица, прошу тебя! Раны заживут. Они не страшны. Все будет хорошо. Главное — свобода.

Они двинулись в путь. Байт и Забда — рядом. Они не спускали глаз друг с друга. Забда улыбался, любуясь красивым лицом Байт. Сфрагис сопровождала носилки. Она то и дело останавливалась и спрашивала, не хочет ли больной пить, удобно ли ему. Ответа она не слышала. Больной стонал и был в забытьи. Хайран едва держался в седле. Силы вдруг покинули его и, когда желаемое было достигнуто, он не почувствовал себя счастливым — слишком много горя перенесли его близкие. Как им помочь?

 

У хранителя сокровищ

Ранним утром Хайран прибыл к воротам дворца. Он не знал о том, что кушанский принц уже здоров и что можно добиться встречи с самим правителем Кушании. Хайран решил показать свои драгоценности хранителю сокровищ. Он задумал продать их, если тот согласится сделать такую дорогую покупку, и, когда он добьется расположения господина, он попросит его помочь встретиться с Петехонсисом. Он хотел просить лекаря за любые деньги взяться за лечение брата и Забды. Хайран боялся увозить с собой в дальнее путешествие больных и беспомощных. Он боялся нового несчастья. Когда они прибыли в дом Кудзулы, когда он услышал стоны брата и рассмотрел кроваво-красный шрам Забды, когда он увидел заплаканную Байт и растерянную Сфрагис, он понял, что спасение несчастным принесет только египетский лекарь Петехонсис. Он всю ночь не спал, дожидаясь утра и страшась неудачи. Ведь египетский лекарь мог покинуть Капису еще вчера. Что же будет?

— Я готов отдать ему все свое достояние, все, что привез ко двору кушанского правителя, — говорил Хайран Кудзуле.

Кушанский купец соглашался с Хайраном. Он принял горячее участие в судьбе этих людей, и ему было не безразлично, чем закончится вся эта печальная история. Кудзуле очень хотелось, чтобы его новый друг из Пальмиры уехал от него довольным и счастливым. Это было и в его интересах. Ведь он, Кудзула, стремился в Пальмиру. С тех пор как он встретился с Хайраном, у Кудзулы возник план обогащения.

Он задумал доставить ко двору пальмирской царицы Зенобии редкостные драгоценности, какие умели изготовлять только индийские ювелиры. Они покупали драгоценные камни у купцов Балха и Мерва и отдавали их гранильщикам из брахманов, лучше которых никто нигде не умел гранить драгоценные камни. И вот из этих прекрасных сверкающих камней индийские ювелиры делали такие украшения, каких не было даже у царских жен.

«Доставить бы эти украшения красавице Зенобии — как было бы славно!» — думал Кудзула. Но пока это были только мечты. Столько было сейчас забот с Хайраном… Казалось, что одно несчастье следует за другим и нет этому конца. Каждый день приносил новую заботу. А Кудзула терпеливо выслушивал обо всех злоключениях Хайрана, давал советы, помогал вести переговоры. Он с радостью предоставил дом родственникам Хайрана, которые оказались больными и беспомощными. Он терпеливо выслушивал капризные жалобы Ситы, которая возмущалась щедростью отца и каждый день спрашивала, скоро ли оставят их дом эти несчастненькие, как она презрительно их называла.

Провожая Хайрана к хранителю сокровищ, Кудзула объяснил, как лучше вести переговоры, и предупредил, что во всем дворце вряд ли найдется более умный и знающий человек.

Хайран убедился в этом, как только начал показывать свои драгоценности.

Хранитель сокровищ при дворе кушанского царя был пожилым мудрым царедворцем. Он был сыном вельможи, получил образование, достойное его знатности, и в ранней юности даже писал стихи. Он умел видеть и ценить произведения искусных живописцев, ваятелей, ювелиров, и, долгие годы занимая должность хранителя сокровищ, он редко ошибался. Чаще всего он покупал вещи, ценные не только количеством затраченного на них золота, серебра и драгоценных камней, но прежде всего удивительные своими художественными достоинствами.

Когда Хайран открыл корзины, вытащил и расставил на белом мраморном столике изящные сосуды из Тира и Сидона, когда развернул большое серебряное блюдо со сценами военных действий согдийских воинов, когда протянул хранителю сокровищ редкой красоты браслеты, сделанные египетскими ювелирами по образцу старинных браслетов, найденных в разграбленных гробницах фараонов, старый мудрый вельможа воскликнул:

— Это прекрасно!

Хайран во всех подробностях рассказывал, где что было куплено, с каким трудом доставлено сюда, с каким риском добирался он в Капису, а хранитель сокровищ, улыбаясь, молча рассматривал эти красивые вещи.

— Все это мне знакомо, уважаемый купец из Пальмиры. Всегда трудно ездить по белу свету, Всегда есть риск встретиться с пиратами или разбойниками, но не всегда удается купцу отобрать вещи не только дорогие, но и ценные своей неповторимой красотой. У тебя большой вкус, и потому все, что ты предлагаешь мне, я куплю. Говори свою цену. Я думаю, что доставлю удовольствие его величеству и юному принцу, который не меньше своего великого отца любит красивые вещи. Я думаю, что и он не пожалеет затрат, чтобы украсить свои прекрасный дворец.

— Я был в буддийском храме и видел не только прекрасные украшения, но и благовонные курения, столь нужные во время богослужения. Я привез самые редкостные воскурения. Тебе ли их предложить или обратиться к жрецам вашего храма? — спросил Хайран.

Он уже показал хранителю сокровищ все привезенные драгоценности, сосуды и парчовые ткани. О цене они договорились. Оставалось лишь получить деньги и, кстати, узнать о лекаре Петехонсисе.

— Говори, чем ты еще можешь нас удивить, — спросил хранитель сокровищ.

— Вот мендесская мирра в маленьких свинцовых сосудах, вот благовонный гальбан из Персиды, а вот масло из лилий… Его добывают в той части Аравии, которая отделяет Иудею от Египта; это отличное притирание.

— А что еще? — спросил удивленный хранитель сокровищ. Он не признался Хайрану, что эти воскурения доставят правителю Кушанского царства большую радость, чем все остальное.

— Еще могу предложить египетское умащение, изготовленное из горького миндаля, масла недозрелых олив, кардамона, верблюжьего сена, тростника, меда, вина, мирры, бальзамового семени, гальбана и смолы.

— Как ты только запомнил все это! — рассмеялся хранитель сокровищ и протянул обе руки, чтобы взять стеклянный голубой сосуд с этим редким умащением. — Поистине ты удивил меня, — сказал хранитель сокровищ, открывая объемистый бронзовый ларец, в котором лежали в мешочках уже подсчитанные деньги.

— А теперь я обращусь к тебе с покорнейшей просьбой — помочь мне в одном важном деле, — сказал Хайран, когда сделка уже состоялась и деньги из бронзового ларца перешли в его кошель. — Помоги мне увидеть египетского лекаря. Тяжело болен мой брат. Боюсь за его жизнь.

— Ты вовремя обратился ко мне, — ответил хранитель сокровищ. — Петехонсис завершил свое дело во дворце и ждет попутчиков, чтобы вернуться домой. Он великий искусник. В минуту опасности, когда человек тяжело болен, он может принести спасение. Ступай в отведенное ему жилище. Оно расположено рядом с судилищем. Ему отведено несколько комнат с фонтанами и редкими растениями. Ведь он спас царевича.

Прощаясь с хранителем сокровищ, Хайран обстоятельно расспросил его, к кому обратиться по поводу доставленных сюда рабов — искусных ремесленников, купленных в Александрии. Он был доволен своей сделкой и теперь мечтал только о том, чтобы договориться с Петехонсисом и помочь брату подняться. Забда его меньше беспокоил. Он считал, что молодой, крепкий юноша и сам может поправиться. Однако и о нем тревожился.

— Большие ли деньги потребуются лекарю из Египта? — спросил Хайран. — Я готов на большие траты, но может быть, что и не хватит моего достояния? Я никогда не пользовался услугами царского лекаря.

— Все зависит от твоей совести, — ответил хранитель сокровищ. — Его величество сам назначил оплату лекарю, да еще велел подарить редкой красоты ларцы, отделанные слоновой костью и золотом. Их умеют делать только наши мастера. Петехонсис был доволен. Но купец не имеет царской казны. Плати по своим возможностям.

— Так и будет, — сказал Хайран.

— Если соберешься к нам еще раз, то знай, что правитель Кушанского царства — великий покровитель торговли. Купцы многих стран прибывают к нам, и никогда никто не пожалел об этом. А с твоим вкусом и умением, право же, стоит еще разок предпринять это трудное путешествие, — сказал на прощание хранитель сокровищ.

Хайран поспешил к лекарю Петехонсису и, чтобы не вести лишних разговоров, попросил слугу показать ему судилище.

Хайран шел в сопровождении слуги и потому мог узнать, для чего предназначены прекрасные строения, столь изысканно украшенные, что даже ему, жителю Пальмиры, они показались удивительными.

— Вот здесь помещения и купальни для придворных дам, комнаты с фонтанами, танцевальные и музыкальные залы, — говорил слуга, то и дело останавливаясь у стен и колоннад.

Они остановились у бронзовых кружевных ворот сада, который принадлежал супруге повелителя. Помимо удивительных растений, доставленных сюда из Индии, Персиды и Греции, здесь были устроены загоны для львов, пантер и рысей, причудливые навесы для пестрых попугаев. Белые лебеди плавали по глади маленьких озер. Веселые певчие птички разливались трелями среди зеленой листвы. Из сада веяло прохладой и доносились запахи цветов.

— А вот и судилище, — сказал слуга и, поклонившись, ушел.

Хайран очень быстро нашел жилище лекаря Петехонсиса. Купец застал его за свитками пергамента. Стол был уставлен замысловатыми маленькими сосудами, в которых хранились целебные настойки, мази, порошки.

— Прими меня, благородный Петехонсис, я твой должник и твой проситель. Случилось так, что ты спас в пути мою рабыню, девочку Сфрагис. Ты вылечил ее от лихорадки, которая могла бы свести ее в могилу. А ведь я так и не отблагодарил тебя. Когда стал искать — не нашел. А потом я увидел тебя во дворце, когда ты шел к царевичу спасать его от страшной болезни. Ты торопился.

— Вспоминаю твое лицо, — улыбнулся Петехонсис. — Что привело тебя ко мне? Ты застал меня накануне отъезда домой. Я отправляюсь с караваном купцов через несколько дней.

Хайран стал рассказывать о своих несчастьях. Он просил Петехонсиса сейчас же осмотреть брата и Забду. Он предложил ему любую сумму денег, по только бы помочь им, чтобы можно было отправиться в обратный путь. Хайран, видя участливое отношение египетского лекаря, рассказал ему о пиратах, о рабстве и о том, в каких страшных обстоятельствах оказались его близкие.

— А ведь ты тоже привез рабов, — сказал Петехонсис. Твой лекарь Клеон рассказал мне о том, какими болезнями мучились твои рабы в долгом и тяжком пути. У тебя не пробудилось чувство сожаления к несчастным, когда ты столкнулся с этим злом? Не подумал ли ты, что и они такие же люди, только глубоко несчастные.

— Должен тебе сказать, — ответил Хайран, — что девочка Сфрагис, которую ты спас в пути от лихорадки, получила свободу. Моя дочь даровала ей свободу, и мы позаботились о ней. Мы узнали, что жив ее отец, и она скоро прибудет к нему в Сидон.

— Но вряд ли ты собираешься даровать свободу всем своим рабам, — улыбнулся Петехонсис. — Это невыгодно, это разорительно, и ты этого не сделаешь. Но во имя справедливости не позволяй морить голодом и жаждой своих рабов. Я не поучаю тебя, я призываю к справедливости. Пожалей людей. Их жизнь коротка. И твоя жизнь тоже не вечна. Надо любить человека и жалеть его.

— Клянусь, ты из коптов! — воскликнул Хайран. — Я встречал их в Александрии и был покорен благородством христианского учения. Но, может быть, ты принял веру буддистов? В долгом пути из Пальмиры в Капису я наслышался об удивительном принце Гаутаме, который призывал людей к любви и справедливости. Должен признаться, я над многим призадумался, услышав проповеди монахов, аскетов и благородных последователей Будды.

— Ты прав, я принял христианскую веру еще в молодости, когда изучал человеческие недуги, и проникся жалостью к человеку. Я не искал в этом выгоды, я искал справедливости. И своим служением человеку я утверждаю справедливость и благородство. Моя любовь к человеку заставила меня с большим тщанием изучать недуги и целебные травы. Мне повезло. В моих руках свитки древних папирусов, которые говорят о великих делах моих предков. Но ты не подумай, что я похитил папирусы из царской сокровищницы. Нет. Я прочел их с помощью жрецов и сделал себе записи. Вот, посмотри. Это папирусы, записанные мною на греческом языке. Я изучил этот язык, чтобы прочесть мудрую книгу древнего грека Феофраста. Его опыт через сотни лет пригодился мне. А мои записи, я надеюсь, не пропадут, а достанутся потомкам. Впрочем, у меня растут два сына, которых я хочу научить своему искусству. Мы будем исцелять бедных.

— Какое тебе дело до этих неимущих? Ты знатный человек, признанный царями. Я видел, как тебя встретили во дворце. Богатые вельможи говорили друг другу: «Вот сам Петехонсис идет. Он спасет царевича. Посмотрите, какой он важный, какой он богатый. Посмотрите, какие ларцы несут за ним слуги. А в них всякие снадобья, спасение от тяжких болезней». А ты думаешь о бездомных. Удивительно!..

— Христианская вера призывает меня к этому. То, что я познал в юности, стало уделом моей жизни. Да и сам я из этих бездомных. Уж не думаешь ли ты, что я сын вельможи?

— А почему бы и нет?

— А вот представь себе небывалое: отец мой был искусным мастером упряжи. Он тяжко трудился, чтобы прокормить большую семью. И если мы, его дети, выжили, то это только потому, что он своими руками добывал нам пропитание. Мой отец рано умер. Он тяжко болел. И я, тогда еще юноша, дал слово стать лекарем. Я стал лекарем. Но не для того, чтобы стать богачом, а чтобы спасать жизни таких же тружеников, каким был мой отец. Но время идет, и нам надо поторопиться к твоим больным. Иной раз опоздание ведет к несчастью. Пойдем. Я согласен помочь тебе. Я не скрою: мне нужны деньги, не для себя. Я задумал построить коптский монастырь. Я хочу, чтобы там жили монахи, которые будут заниматься исцелением больных. Я хочу, чтобы туда приходили бедные люди, у которых нет ни дворцов, ни слуг и которым нечего уплатить лекарю.

Они поспешили в дом Кудзулы, и вскоре Петехонсис осматривал распухшую ногу бывшего раба. Брат Хайрана стонал и жаловался на нестерпимую боль в ноге. Когда он увидел лекаря, он сказал:

— Если меня можно спасти, лишив ноги, я согласен. Не хочется умирать. А я чувствую, что близок мой последний час.

Петехонсис долго и внимательно осматривал больного. Он много раз ощупывал ногу пытался ее согнуть, тыкал пальцем в опухоль, спрашивал, где больше ощущается боль и давно ли появился жар. Он узнал, что жена Кудзулы давала больному хорошие настойки трав и что они помогали снизить жар, но потом все возвращалось. Жар и озноб мучили больного, за больным ухаживала Сфрагис. Она очень тщательно выполняла все указания доброй женщины, и больной с благодарностью говорил о ней.

— Я рад, Сфрагис, — сказал Петехонсис девушке, — что вовремя помог тебе. В дороге болеть опасно, а у тебя была скверная болезнь. Лихорадка изнурительна. Она может извести. Но ты здорова и теперь поможешь мне лечить больного.

— Какое счастье мне выпало! — сказала Сфрагис, вся зардевшись. Если бы она не постеснялась, то бросилась бы на шею царского лекаря и крепко бы его поцеловала.

 

Помогли египетские папирусы

— Вначале мы попробуем полечить опухоль, — сказал Петехонсис и тут же приказал своему слуге раскрыть ларец из черного дерева с инкрустациями из слоновой кости и золотых пластинок.

Он извлек из ларца небольшой глиняный сосуд с вином, положил в глиняную чашу размельченные листья сирийского растения панак и сказал, что через час они размокнут и тогда, смешанные с медом, помогут снять опухоль.

— А пока мы приготовим настойки для лечения головной боли. Ты, девочка Сфрагис, внимательно слушай меня. Когда я оставлю больного и дам ему целебные настойки и мази, ты должна будешь потом следить за его состоянием, вовремя давать ему лекарства и еду. А главное, запоминать все, что касается его самочувствия. Когда я снова осмотрю его, мне надо будет знать, как он вел себя после моего посещения.

Петехонсис извлек из деревянной коробочки белый толстый корень величиной с ладонь, с небольшим стеблем в узлах и засохшими листьями. Он велел при нем натереть немного этого корня, смешал его с водой и медом и дал выпить больному. Потом он взял сероватый порошок сухого панака, велел согреть немного вина, протереть этим вином мокнущую язву на плече больного и присыпал порошком.

Сфрагис следила за каждым движением лекаря, стараясь запомнить все, что он делал.

Настойка из другого корня, привезенного из Египта, должна была уничтожить кровоподтеки и синяки под глазами.

Когда размокли листья панака, лекарь смешал эту кашицу с медом и велел Сфрагис очень осторожно и аккуратно смазать опухшую ногу.

— Три раза в день ты будешь смазывать этой примочкой опухшую ногу, — говорил Петехонсис девочке, — а через три дня, когда я увижу, что опухоль спала, я смогу продолжить лечение. Если нет перелома, то все будет хорошо; если есть перелом, то посмотрим, не стала ли кость срастаться неправильно. Но этого сейчас не узнаешь, опухоль мешает. Все, что мы сделали сейчас для больного, поможет ему окрепнуть, избавит его от бессилия, — сказал Петехонсис. — Я надеюсь, что больной подымется и свободно сядет в седло. Только позаботься, Хайран, чтобы верблюд был спокойным, нельзя тревожить больную ногу, твоему брату нужен покой.

Потом Петехонсис осматривал Забду. Он пожалел, что ярко-красный шрам нарушил красоту юноши. Но тут же пообещал дать средство, чтобы исчезла краснота.

— Шрам останется, — сказал он. — Слишком глубокий. А чтобы не болела голова, покормите Забду вареной капустой и капустным семенем.

— Так просто? — удивилась Байт. — Почему же мы не знаем таких простых и умных вещей.

Петехонсис оставил Байт несколько маленьких сосудов с примочками и мазями, которые должны были излечить царапины, язвы и опухоли, приобретенные Забдой в рабстве.

Лекарь наставлял Байт точно так же, как несколько времени назад наставлял Сфрагис. У ложа больного был поставлен столик со всеми снадобьями, теплым вином и ключевой водой в стеклянном сосуде. Тут же было положено маленькое серебряное зеркало, чтобы Забда мог каждый день видеть, как меняется к лучшему его внешность.

* * *

Прошло всего три дня, но, когда Петехонсис снова пришел в дом Кудзулы, чтобы посмотреть больных, он сам удивился тому, насколько они стали лучше. Обе девушки так усердно выхаживали больных, что большего и нельзя было желать. Дядюшка Байт с восхищением рассказывал о том, как добра к нему Сфрагис. Девочка не покидала его ни днем, ни ночью. Когда больной просыпался, она тут же давала ему попить, спрашивала, не болит ли сердце, не ноет ли нога. На столике у изголовья больного стояли все снадобья, оставленные египетским лекарем, и Сфрагис точно знала, что нужно делать, если больному плохо.

В свою очередь Байт заботилась о Забде. Постепенно, когда заживали гнойные раны, полученные во время побоев в пещере, когда исчезли синяки под глазами и проходила боль и краснота на шраме, Байт стала узнавать прежнего Забду и уже перестала его оплакивать.

— Байт, сокровище Пальмиры, — говорил Забда, — всей жизни моей не хватит, чтобы отблагодарить тебя за твою доброту! Ты совершила такое трудное путешествие, чтобы облегчить мои страдания. Скоро уже полгода, как ты покинула свой дом в Пальмире. Ты терпела зной, жажду и неудобства, а теперь ты сидишь у моего изголовья, и каждое твое прикосновение целебно. Вся моя жизнь, все мое достояние принадлежат тебе. Я буду неутомим, я буду множить свое достояние, чтобы доставить тебе много прекрасных вещей из самых дальних стран. Но знаешь, Байт… Я не уверен, что смогу покупать и продавать рабов. То, что со мной случилось, изменило мое представление о жизни. Я призадумался над некоторыми вещами, которые прежде считал обыденными.

— Друг мой Забда, я так рада услышать твои слова о рабах! С тех пор как ко мне привели маленькую рабыню Сфрагис, а оказалось, что она дочь богатого ювелира и равна мне во всем, я не могу видеть рабов. Будь моя воля, я бы их отпустила на свободу. Отец говорил мне, что не любит торговать людьми и сделал это для того, чтобы иметь побольше денег для поисков наших любимых. Ведь твой отец, покинув дом за несколько дней до этого ужасного известия, не знал, какая беда случилась с тобой. Мать твоя — слабая женщина, обременена малыми детьми, можно ли было сообщить ей об этом несчастье? Нельзя было. И мы решили отправиться в это далекое Кушанское царство, чтобы найти вас. Купец из Книда оказал нам большую услугу. Иначе мы бы никогда не узнали о вашей судьбе. А вы, несчастные, увы, не смогли ничего сообщить о себе. Теперь я понимаю, что человек, попавший в рабство, перестает быть человеком. Ты сам в этом убедился, мой Забда, Никогда не занимайся торговлей рабами. Ведь их доставляют пираты и разбойники. Как это ужасно!

Их беседу прервал Петехонсис. Он похвалил Байт за умелое обращение с больным, дал еще какие-то лекарства и сказал, что теперь может спокойно покинуть Капису. Все, что нужно, уже сделано.

Брат Хайрана был обрадован, когда узнал, что ему не угрожает хромота и потеря ноги. Просто был сильный ушиб и вывих. Когда спала опухоль, Петехонсис увидел, что нога цела и лечить ее нужно лишь повязками и покоем. Он оставил Сфрагис свои чудодейственные примочки и присыпки и велел еще несколько дней давать настойку, которая укрепит сердце, чтобы не было той слабости, которая так пугала больного и заставляла думать, что дни его сочтены.

— Тебе больше не о чем печалиться, — сказал Петехонсис, закончив свои указания больным. — Ты счастливый человек, Хайран: твои близкие были в опасности не потому, что неизлечимы их болезни. Важно вовремя разгадать болезнь и подобрать нужное лекарство. Так и случилось. Твой брат не сломал ногу в каменоломне, а только ушиб ее и получил небольшой вывих. Но попадись он к скверному знахарю, тот бы посчитал нужным отнять ногу. А там неизвестно, чем бы кончилось такое трудное дело. Бывает, человек умирает от потери крови или от грязного ножа. Я умею это делать безвредно, но радуюсь за вас, что не понадобилось. У Забды тоже могли быть скверные последствия. Эти раны гноились и могли привести к заражению крови, а это последнее дело. Вот почему я рад, что вовремя подоспел к твоим больным и помог менее сложным способом. Теперь уже все дурное позади. Кормите их повкуснее да пожирнее, следите, чтобы они вовремя пили свои настойки и были бы в добром настроении. А там, глядишь, и сядете в свои верблюжьи седла. Доброго вам пути!

Хайран слушал Петехонсиса со слезами на глазах. Как только он представил себе все последствия неправильного лечения, так возблагодарил верховного бога Пальмиры, доброго Бела, и решил, что в день возвращения в Пальмиру принесет богатую жертву.

— Вот этот кошель тебе, мой друг, — сказал Хайран, протягивая Петехонсису объемистый кошель серебра. — А еще я хочу тебе подарить перстень с дорогим рубином. Пусть он принесет тебе счастье в твоем добром деле. Я понимаю, что деньги ты отдашь на сооружение коптского монастыря вблизи Александрии. Делай как знаешь, Я желаю тебе добра.

— Если судьба приведет тебя в благословенную Александрию, поищи меня вблизи дворца. Я буду рад увидеть тебя в полном здравии, Хайран.

Они расстались добрыми друзьями, и Хайран снова благословил судьбу за счастливую встречу в пути. Ведь могло быть и так, что Забда и брат были бы выкуплены, а домой бы не добрались. Вот как могло быть.

— Удивительный человек этот египетский лекарь! — сказал Хайран, проводив Петехонсиса к воротам дома, где его ждал слуга с лошадью. — Можешь себе представить, брат, что деньги ему нужны для блага других, а вовсе не для себя. Потратив столько времени на путешествие в дальнее царство, он намерен все полученные деньги отдать на сооружение коптского монастыря. Он желает, чтобы христианские монахи научились исцелять больных. И хочет, чтобы этот монастырь принимал обездоленных, которые нуждаются в исцелении от тяжких недугов. Он задумал устроить это дело вблизи Александрии, чтобы время от времени приезжать туда и учить монахов этому доброму делу. Я верю, что он так сделает. Ведь он научил Байт и Сфрагис ухаживать за вами, и они смогли. Почему же не смогут монахи?

— Хороший человек, — согласился брат Хайрана. — Он вернул мне здоровье. Но, признаюсь тебе, брат мой, мне непонятны суровые боги этих народов. Эти буддисты, эти христиане занимаются самоистязанием. Они во всем себе отказывают. Если дальше так пойдет, то купцам и делать будет нечего. Кому понадобится наше усердие? Однако скажи мне, куда поведет тебя караванная тропа? Мы отправимся к себе в Пальмиру или по пути будут у нас дела?

— Чуть в сторону пройдем, до Мерва. Мне нужно кое-что доставить принцу. Больше никаких дел у меня нет. Я со всеми рассчитался, а у меня еще не проданы рабы, искуснейшие мастера из Александрии. Я их дорого продам. И хоть знаю, что моя Байт хотела бы даровать им свободу, я этого не сделаю. Это противоречит моему купеческому разуму. Торговля требует настойчивости и не терпит слюнтяйства. Слава великому Белу, который благословил меня в это далекое путешествие. Слава, что вы свободны, мои дорогие. Теперь мы и свадьбу сыграем, как только вернемся в Пальмиру. Ты рад этому, брат мой?

— Нельзя быть счастливей. Я не помню, когда бы так радовался жизни, как в эти дни, лежа беспомощным в чужом доме, пользуясь услугами маленькой рабыни, которую ты так разумно освободил, Хайран. Счастливей меня не сыщешь!

— Я рад, — сказал Хайран. — Я изрядно натерпелся, чтобы вызволить тебя из плена. Ох, и тяжкая эта штука — рабство. Но поверь мне, брат, я не могу позволить себе поддаться чувству жалости и отпустить рабов на волю, потеряв при этом большие деньги. Если вдуматься, то каждый человек имеет свою судьбу. Возможно, что среди моих рабов, которых я завтра продам жрецам буддийского храма, есть люди, подобные тебе. Возможно, что они случайно попали в эти страшные сети. Но ведь я купил их, чтобы иметь возможность совершить это долгое и трудное путешествие. А знаешь, каких денег стоило возить с собой Байт целых шесть месяцев?.. Только я знаю, чего это стоило. Как же отказаться от таких денег?

— Не оправдывайся, Хайран. Я не христианин, я не монах буддийского монастыря. Я тебя не осуждаю. И хоть я знаю их тяжкую долю, я не смогу отказаться от своего занятия, и, когда представится случай купить партию рабов, которые принесут мне прибыль, я не откажусь. Пока я был среди рабов, пока я разделял их тяжкую долю, я иной раз думал, что не надо торговать людьми. Когда в каменоломне камень обрушился на мою ногу и мне показалось, что я погибаю, я про себя подумал: если выживу, никогда не буду покупать людей. Я дал себе клятву — никогда не торговать рабами. А теперь я отказываюсь от этой клятвы. Я купец, мне это невыгодно.

 

Сфрагис прощается с Байт

Настал час расставания. Купец из Сидона собрался в путь и предложил Сфрагис прийти к воротам Каписы на рассвете того дня, который был назначен гадальщиком, старым колдуном из брахманов.

— Сестрица, госпожа моя, прекрасная Байт, как мне тяжко покидать тебя! — плакала Сфрагис. — Будто я знала тебя всю жизнь. Будто никогда не расставалась с тобой. Как ты мне мила и дорога!

— И ты мне дорога, милая Сфрагис. Я бы не хотела отпускать тебя в Сидон, но ты ведь должна увидеть своего отца. И потом, я надеюсь, что он переедет в Пальмиру. Ты скажешь ему, что мой отец обещает ему покровительство, а в нашей большой лавке возле театра будет продавать его браслеты и кольца. Все скажи ему, Сфрагис. И тогда мы снова встретимся, чтобы никогда уже больше не расставаться.

Они обнимались, целовались, давали друг другу клятву в дружбе и верности. А Сфрагис много раз повторяла свою благодарность за то, что ей была дарована свобода, и за то, что Байт назвала ее сестрой. Так искренни были их слезы, обещания и заклинания, что даже Забда, которому хотелось видеть Байт постоянно и жаль было тех мгновений, которые его невеста проводила с подругой, — и то был растроган. Прощаясь со Сфрагис, Забда просил ее скорее прибыть в Пальмиру и обещал свое покровительство. Он видел настоящую дружбу, знал о том, что Сфрагис поддерживала Байт в трудную минуту, как умела утешить и обнадежить.

— Мы будем ждать тебя в Пальмире, Сфрагис, — говорил Забда. — И хотя свадьба уже будет сыграна до твоего прибытия, мы в твою честь устроим великое пиршество.

И Сфрагис снова утирала глаза, и ей казалось, что в них целые озера слез.

Дядюшка Байт, преисполненный благодарности за доброту и внимание Сфрагис, обещал ей дорогие подарки, как только она прибудет в Пальмиру. А Хайран, смеясь, вспоминал, как Сфрагис просила его купить ее.

— А ты ведь тогда не была такой красивой, — смеялся Хайран. — Тебя сейчас и узнать нельзя. В новом платье, что Байт купила тебе в Каписе, ты стала похожа на кушанскую принцессу. Вот обрадуется твой отец!

Кудзула, его жена и все мальчишки кушанского купца — все очень трогательно прощались со Сфрагис. Только Сита молча поклонилась. Ей было стыдно за себя, за свои подозрения. А стыд прибавил ей злости, и она не нашла ни единого доброго слова на прощание.

Хайран проводил Сфрагис к воротам Каписы, где уже стояли верблюды сидонского купца. Девушка отправилась в далекое путешествие, наконец-то она увидит отца. Ей представлялось, что как только отец узнает все подробности похищения его жены и дочери, он поймет, как искать мать Сфрагис. «А что он сделает с новой женой, с новыми детьми?» спрашивала себя Сфрагис и не находила ответа.

Эти мысли появились у Сфрагис в самом начале пути, как только они оказались в пустыне, и ей вспомнились те мучения, которые она перенесла на пути в Капису. Теперь, когда она была здорова, сыта, сидела в удобном седле, имела шаль, чтобы укрыться от палящих лучей солнца, она все больше думала о своей матери, которая, возможно, подвергается таким же лишениям, а может быть, еще большим.

«Как ужасны лишения раба в такой дальней дороге! — думала Сфрагис. — И как случилось, что я перенесла эту дорогу, страдая от лихорадки и мучаясь голодом и жаждой?.. Какое счастье, что рядом была эта красавица Каллисфения! Она прислала Клеона, а потом Клеон привел этого доброго египетского лекаря, который разгадал лихорадку. Живут же такие люди на свете — от них исходит только доброта. А рядом с ними бродят настоящие тигры, подобные начальнику рабов, которому Хайран поручил свой живой товар. Как же случилось, что добрый человек призвал на помощь злодея?»

Сфрагис много размышляла над своей судьбой и столь неожиданными счастливыми встречами. «В чем же счастье? — спрашивала себя девушка. — Для меня счастье обернулось встречей с Байт, а потом в получении свободы. А что было бы, если бы Байт была такой же жадной и жестокой, какой оказалась Сита, что бы тогда было? Даже страшно подумать. Не было бы свободы, не было бы поисков отца и рабство было бы моим уделом на всю жизнь. Будь благословенна твоя доброта, моя госпожа, моя Байт! — повторяла Сфрагис. — Как я желаю тебе счастья! Чтобы ты всегда была радостной и светлой. Чтобы ты могла жить в дружбе и согласии со своим Забдой. И чтобы добрый Хайран радовался на вас».

Дорога была долгой и трудной. Солнце жгло неумолимо. Не всегда погонщик верблюдов правильно предсказывал местонахождение колодца. Бывало и так, что томились от жажды, Но еды было достаточно. Купец из Сидона был внимательным и участливым. У него росли две дочери, и он понимал мысли и заботы бедной девушки, оставшейся без крова десять лет назад.

— Может быть, ты боишься встречи с мачехой? Не бойся, доченька, — говорил сидонец. — Я знаю твоего отца, он человек благородный и, я думаю, не привел в свой дом коварную женщину. Ты будешь старшая в семье, и тебя полюбят твои младшие братья и сестры.

Так он утешал Сфрагис, а сам тревожился, все ли будет ладно. Уж очень скорбная история у этого ювелира. Небывалая история.

* * *

Она потеряла счет дням, и, когда наконец их караван оказался у ворот Сидона, ей даже не верилось. Сфрагис не хотела появляться у дома вместе с караваном. Она условилась с купцом, что пойдет одна к своему дому, а потом заберет свою поклажу.

Она вспомнила свою улицу, вспомнила дом парфюмера рядом с лавкой ювелира, И когда увидела все это, стала искать слепого старика, который постоянно стоял здесь с протянутой рукой. Но старика не было, и она подумала: «Прошло десять лет, давно уже нет в живых старика. А я уже не маленькая Сфрагис, которую мать ведет за руку. Узнает ли меня отец?»

 

Она вошла в лавку отца. Все — как было давно. У окна небольшой стол с молоточками и маленькими наковальнями. На своем месте стоит большой бронзовый ларец, где лежат готовые вещи. За вторым столом постоянно сидел юноша, помощник отца. Сейчас здесь какой-то бородатый человек склонился над работой. За прилавком стоял седой человек. Он держал в руках щипчики с большим лиловым камнем и внимательно рассматривал грани. «Это отец», — подумала Сфрагис и почувствовала, что слезы застилают ей глаза. Это был и он и не он. Черные курчавые волосы исчезли, под глазами морщины и лицо какое-то печальное, чужое.

— Что угодно молодой госпоже? — спросил отец, мельком взглянув на Сфрагис, и, явно не узнавая ее, продолжал свое занятие.

На прилавке лежал золотой браслет, и Мерион подбирал к нему камни.

— Ты не узнаешь свою Сфрагис, свою дочь? — спросила девушка, бросаясь к прилавку.

Отец в испуге отбросил щипчики с камнем и, кинувшись к Сфрагис, стал молча рассматривать ее. На лице его изумление, испуг и радость — все вместе. А волнение так велико, что он не в состоянии вымолвить ни слова.

Наконец он справился с собой: «Сфрагис, дочь моя!» — обнял ее и стал целовать, громко всхлипывая.

— Дочка, ты ли это?! Да, это Сфрагис, я не ошибся. Ты так похожа на мать! Что с вами случилось? И как ты смогла вернуться, откуда? Я так долго вас искал! Никто не смог сказать мне, где вы.

— Нас похитили пираты, — ответила Сфрагис. — Меня увезли в Александрию и продали хозяйке харчевни у дороги. Мать осталась на корабле у пиратов. Мы должны ее найти, отец. Я теперь знаю, как это делают. Надо только пожелать и надо иметь деньги.

— Мы будем искать, Сфрагис. Я ничего не пожалею. Но как ты могла спастись? Ты была в Александрии? А ведь я приезжал в Александрию, когда ездил покупать бирюзу в горах Синая и красную египетскую яшму. Это было пять лет назад. Боже мой, ведь я мог тебя встретить и выкупить! Почему же я не встретил тебя, Сфрагис?

— Не будем печалиться, отец. Я здесь, и теперь все будет хорошо. Ты ведь не оставишь свою Сфрагис? Купец из Сидона, который привез меня, говорил, что у тебя новая семья. Я вам не помешаю? Мне так мало надо, отец! Я хочу научиться грамоте и еще хочу просить тебя — оставь этот город Сидон, купи дом в Пальмире, и там мы заживем счастливо с моей дорогой подругой, с моей сестрой Байт. Это она даровала мне свободу, спасла мне жизнь и помогла найти тебя.

— Мы обо всем подумаем, — сказал Мерион. — А сейчас пойдем в дом, я познакомлю тебя с твоими братьями и сестрами и с матерью этих детей, она хорошая женщина, не бойся ее.

Пока они говорили, человек с черной бородой, отложив работу и сидя к ним спиной, молча слушал. Потом он обернулся и, обратившись к Сфрагис, спросил:

— Ты не узнаешь меня, маленькая Сфрагис? Помнишь, как я водил тебя на базар, покупал тебе орехи?..

— Да ведь это юноша, который работал у тебя, отец! Должно быть, и я очень изменилась за эти десять лет, если вы все так не похожи на себя.

— Ты стала красавицей, Сфрагис, — сказал отец, погладив ее длинные красивые волосы.— И одета ты как знатная госпожа. Это позаботилась о тебе Байт?

Сфрагис с волнением поднялась по трем ступенькам, ведущим в дом, отворила дверь и увидела ту же комнату, устланную большим ковром, которую она покинула десять лет назад. В углу — та же красная греческая амфора. На ней по-прежнему красуется большая красивая птица. На окнах бронзовые решетки. И Сфрагис показалось, что в дверях сейчас покажется мать, смуглая красивая женщина с большими черными глазами. Но в это мгновение появилась совсем другая женщина — белокожая, румяная, с лукавыми карими глазами и ямочками на щеках.

— Нашлась моя старшая дочь Сфрагис, — сказал Мерион. — Та самая, которая исчезла десять лет назад.

Сфрагис, не спуская глаз с женщины, прочла в ее взоре испуг и недоумение, которые тут же сменились улыбкой, и женщина сказала приятным голосом:

— Очень рада, доченька. Будем вместе с тобой растить малышей. Теперь ты самая старшая в нашем доме, и пятеро младших будут рады твоим заботам.

Только в первый день, день встречи, Сфрагис сидела за трапезой с отцом и мачехой. Уже на следующий день мачеха приказала ей покормить детей. А потом, заглянув в миски, подумала и сказала:

— А то, что останется, хватит и тебе.

Сфрагис словно ударило молнией. Она вспомнила скаредную хозяйку харчевни, которая говорила ей такие слова, давая на целый день одну тонкую сухую лепешку. Девушка ничего не сказала мачехе. Она сделала все, как было велено, и почти не получила еды, потому что дети были прожорливы, особенно мальчишки.

Отец сидел в лавке и совсем не знал, что делается в доме. Когда он приходил, он получал сытную еду, и жена, улыбаясь и стараясь ему угодить, рассказывала о проделках детей и о том, как она разумно ведет хозяйство, не тратит лишних денег, бережет его добро.

Сфрагис вспоминала, как в доме матери ничего не закрывалось, не пряталось. Вспоминала старую няньку, которая заботливо кормила девочку. Эта женщина выгнала няньку. И когда Сфрагис узнала об этом, она снова всплакнула. Сейчас в доме были совсем другие порядки. Всякая еда хранилась в помещении, которое было закрыто, и никто не имел права туда ходить. В комнате мачехи стояли сундуки, в которых хранилась одежда и были припрятаны дорогие ткани, украшения. Об этом рассказала старшая дочь, которой было уже восемь лет и которая была недовольна тем, что мать не позволяла ей копаться в этой сокровищнице. Эта девочка умела за себя постоять и пискливым голосом, а иной раз и криками умела потребовать то, что ей нужно. Сфрагис стеснялась спросить у чужой женщины еду и одежду, а жаловаться отцу считала недостойным. Что ей было делать?

А тем временем мачеха все больше втягивала Сфрагис в круг своих обязанностей. Сфрагис звали на кухню, Сфрагис поручали готовить еду вместе с поварихой, Сфрагис посылали на базар вместе со служанкой. Дни неслись каким-то сумасшедшим ураганом, и Сфрагис чувствовала, что жизнь ее немногим отличается от жизни рабыни в харчевне.

Как-то, застав отца одного, Сфрагис спросила его, хочет ли он поехать в Пальмиру. Она призналась, что ей очень трудно угождать мачехе и что, если бы они переехали в Пальмиру, она стала бы жить у Байт, потому что Байт непременно забрала бы ее к себе, и они были бы счастливы.

Отец слушал Сфрагис с лицом печальным и унылым. Он долго молчал, а потом признался, что, живя среди сирийцев, он никогда не знал, как вздорны сирийские женщины.

— Ты права, Сфрагис. Эта улыбающаяся женщина, мать пятерых моих детей, в сущности, вздорная и злая. Мне и самому очень трудно. Я стараюсь не показывать этого. Но изменить ничего нельзя. Она никогда не согласится покинуть Сидон, здесь ее родичи. А может быть, ты останешься, Сфрагис? Ты невеста, мы отдадим тебя замуж…

— Я должна покинуть Сидон, отец. Я устала от тяжкой жизни в рабстве и теперь очень нуждаюсь в любви и согласии. Байт любит меня, и отец ее, Хайран, очень добр ко мне. Мне было с ними хорошо. Я отогрелась после страшной голодной жизни в харчевне. Ты и представить себе не можешь эту страшную жизнь. Десять лет я страдала оттого, что голодный червь точил меня. И разве справедливо, что я не смогу взять себе вдоволь еды? Все закрыто в твоем доме. Ты знаешь об этом?

— Знаю. Но ничего сделать не могу. Я не переношу криков и ссоры. Я стараюсь не думать об этом. Но как помочь тебе, Сфрагис? Ведь я не могу ее обидеть. Она мать моих детей. Я бы хотел отдать тебя замуж.

Они долго говорили. Каждый рассказывал о своей тяжелой жизни за прошедшие годы. Сфрагис говорила о том, что если ей нельзя будет вернуться в Пальмиру, то она лучше будет служанкой в чужом доме, чем жить рядом с этой улыбающейся злодейкой и страдать от голода, боясь взять лепешку.

— Я подумаю, дочь моя. Не обижайся, Сфрагис. Ты была еще маленькой, когда мы расстались. Но мать твоя знала, что я никогда не отличался решительностью. Я всегда умел хорошо работать, а вот защитить свое достоинство я никогда не умел. Твоя мать была добрым, хорошим человеком, и мне с ней было хорошо. А что есть сейчас — ты видишь сама. Я виноват, но изменить ничего не могу. Должен признаться тебе, Сфрагис, что эта женщина завладела всем моим достоянием. В ее ларцах драгоценности, которые я мог бы продать, чтобы иметь деньги для поисков твоей матери. Но мне их не получить. Я богат и беден одновременно. И еще я боюсь, Сфрагис, что дети мои унаследуют от нее дурные черты. И настанет день, когда я буду стоять с протянутой рукой, как тот слепец, который стоял много лет с протянутой рукой у дверей моей лавки.

— Но даже по законам Сидона каждый имеет право на какую-то часть достояния, — ответила Сфрагис. — Я имею право хоть на какую-то малость? То, что мне положено, я хочу получить. И я потрачу это на поиски матери. Но прежде я отправлюсь в Пальмиру. Прости меня, отец, но там мой дом. Там меня ждут и будут мне рады.

Мерион не сразу решился на разлуку с дочерью, которая была ему дороже всех его детей. Но он понимал, что несчастье, случившееся с девушкой, обязывает его уступить ей, выполнить ее желание. Ведь он не может устроить ей спокойную, обеспеченную жизнь, которую Сфрагис заслужила своими страданиями. Он не признался дочери, но деньги на учителей он дал жене на следующий же день. Он просил ее договориться с одним старым мудрецом, который учил грамоте сыновей соседа. Сам Мерион не сделал этого, желая оказать доверие жене и надеясь на ее доброе отношение в ответ. Однако деньги, оставленные ей для учителя Сфрагис, были положены в ларец, а Сфрагис было сказано, что она уже стара для того, чтобы учиться грамоте: «Поздно, доченька, учиться. Тебе надо замуж выходить. Я подыщу тебе жениха».

 

Побег Каллисфении

Уже много дней дожидались своей участи рабы, принадлежавшие Хайрану. Он оставил их в доме у дороги. Хайран был так занят поисками своих близких и так озабочен их судьбой, когда нашел их больными, что совсем забросил свои дела, связанные с продажей рабов. Он отпустил на все четыре стороны своего помощника, который помог ему доставить пленников в Капису, и поручил охранять их двоим стражникам, нанятым у Главных ворот Каписы. Двое его слуг, сопровождавших караван, выдавали рабам еду. Никогда еще рабы не чувствовали себя так хорошо и привольно. Они отдыхали после тяжкой и долгой дороги, и каждый помышлял о счастливой случайности, которая позволит ему не очень утруждаться и быть сытым, а может быть, и сбежать…

Лучше всех чувствовала себя красавица Каллисфения. Ее довольно часто навещал Клеон, лекарь, которому она приглянулась еще в Александрии. Он приносил ей фрукты, сладости и жареных уток. Клеон даже не пожалел денег на одежду и в один прекрасный день принес Каллисфении такое нарядное платье, что все вокруг ахнули и стали говорить о том, что судьба Каллисфении решена: лекарь Клеон ее выкупит и женится на ней.

— Ты добрый и щедрый человек, — говорила Каллисфения Клеону. — Я люблю тебя и пойду с тобой на край света.

Охотно принимая все знаки внимания Клеона, Каллисфения с нетерпением ждала прихода скульптора Феофила, который собирался лепить изваяние буддийской богини в храме, Она узнала, что будет натурщицей и Феофил увековечит ее облик в камне. Ей это правилось. Это напоминало театр.

Феофил не видел ее на сцепе греческого театра в Александрии и не знал, что она достаточно талантлива, чтобы сыграть любую роль, какая ей будет предоставлена в театре и в такой же мере в жизни. А Клеон, который видел ее в театре, преклонялся перед ней. И когда приходил к ней, любил расспрашивать, кого она играла и что ей правится в театре.

Как-то она сказала:

— У Еврипида есть пьеса «Алкеста». В ней дан образ преданной жены, решившейся отдать свою жизнь за жизнь мужа. Я играла Алкесту, эту верную жену. Это моя любимая роль. Я играла себя.

— Я не знаю этой пьесы, расскажи, — попросил Клеон.

И она рассказала:

— В награду за благочестие фессалийского царя Адмета Аполлон добился для него от дев Судьбы Мойр особой милости: когда придет день его смерти, он сможет остаться в живых, если кто-либо из близких ему людей согласится умереть вместо него. Этот день наступил, но никто из близких Адмета не пожелал отдать за него свою жизнь, и только его верная жена Алкеста добровольно идет на смерть ради жизни мужа. Это очень трудная роль. Надо было во всех подробностях представить себе эту беспредельно любящую и преданную жену. Очень трудно было показать прощание с близкими и умирать на глазах у публики. Представь себе, Клеон, мой муж царь Адмет выводит меня из дворца, нежно поддерживая в своих объятиях. Нас сопровождают слуги и служанки, с нами рядом — наши дети, мальчик и девочка. Я обращаюсь к небу, к дневному свету, к бегущим в небе облакам, к кровле дворца и к девичьему ложу своего родного Иолка. Я прощаюсь с жизнью. И вдруг передо мной видение! Перевозчик в царство мертвых Харон торопит меня поскорее отправиться с ним в путь. И я прошу опустить меня на ложе. Я обращаюсь к царю Адмету с последней волей. Я говорю, что считаю его жизнь достойнее своей и потому решила умереть за него. Ведь жизнь мужчины как отца семейства и воина дороже женской жизни. Я готова умереть, а ведь могла бы еще пользоваться дарами молодости и выйти замуж после смерти Адмета. Но я не хочу счастья в разлуке с любимым. И я прошу, чтобы в оплату за мою жертву Адмет не привел новой жены, чтобы не было у детей мачехи. Я сказала свою последнюю волю и умираю. Адмет дает распоряжение о похоронах. Все должны облачиться в траурную одежду. Меня уносят во дворец.

А потом на орхестре появляется Геракл. Он зашел в город Феры по пути во Фракию. Он станет участником счастливой развязки. Геракл видит знаки траура. Но Адмет скрывает от друга правду: не говорит ему, что умерла жена, а говорит, что умерла близкая семье женщина. Он счел нужным солгать, чтобы не изменить обычаю древних эллинов, у которых гостеприимство было священно. Я не стану говорить обо всех подробностях действия. Скажу только, что Гераклу было оказано такое гостеприимство, какого он был достоин, и, когда он узнает от слуг, что умерла жена Адмета, Алкеста, Геракл в благодарность за гостеприимство хочет возвратить Адмету его жену. Он решается отправиться на могилу Алкесты. Он бросается на демона Смерти, сжимает его в своих могучих объятиях, чтобы вернуть Алкесту. И Геракл отбивает Алкесту у демона Смерти. Публика в амфитеатре неистовствовала от удовольствия.

— Как же случилось, Каллисфения, — спрашивал Клеон, — что ты, такая красивая и талантливая, пребываешь в рабстве и не нашла способа избавиться от этого несчастья?

— Все дело в том, что меня купил владелец греческого театра в Александрии, когда я была еще маленькой девочкой и когда никто не знал, на что я буду способна и буду ли я красивой. Я была худой и жалкой. Потом я выросла и стала играть в таких прекрасных пьесах: в драмах и трагедиях. Я имела красивую одежду и была накормлена. Мне было хорошо. Меня не обижали. Правда, я не могла иметь денег для выкупа. Но мне не на что было жаловаться. А когда меня купил Хайран — надо тебе сказать, что это случилось только потому, что владелец театра разорился, от него ушли многие исполнители главных ролей, — тогда мне обещал хорошую жизнь скульптор из греков Феофил. Вот все, что я могу тебе сказать.

Слушая Каллисфению, Клеон подумал, что, может быть, эта красивая женщина вовсе не так коварна, какой она ему кажется, а наоборот, способна быть такой же самоотверженной и преданной, какой была Алкеста. И он мечтал о том времени, когда сможет ее купить и сделать своей женой. А пока он должен был ждать, чтобы узнать, куда уведут Каллисфению. И он решил для себя непременно жить в том городе, где будет жить Каллисфения, и там своими трудами лекаря заработать деньги для выкупа. Сейчас у него было мало денег. И он точно знал, что их недостаточно для выкупа этой красавицы. Клеона очень огорчало, что так затянулась вся эта история с продажей рабов. Он не ожидал, что они будут ждать своей участи в доме у дороги чуть ли не тридцать дней. Но он ждал. У него было много терпения. Каллисфения очень нравилась ему.

Тем временем стал помышлять о побеге молодой раб Полемон, сын Стратона из Македонии. Рассказывая о своей судьбе скифу Феагену, он вспоминал, какие полезные вещи ему приходилось делать из кожи, когда он был рабом одного предприимчивого человека в Александрии.

— Мы обрабатывали шкуры домашних животных стручками акаций, — рассказывал Полемон. — Получив мягкие, как хорошее сукно, кожи, мы делали из них мешки, помочи, наволочки для подушек, ножны для кинжалов, упряжь, сидения для стульев и табуреток. Белые кожи мы красили в разные цвета и украшали вышивками. Я думаю, что такую работу сумеют оценить в этом большом богатом городе. Говорят, в этом городе много купцов и вельмож. Если бы удалось бежать, я бы скоро вышел в люди и стал владельцем лавки. Я бы там продавал все эти вещи, сделанные моими руками. А если хочешь, Феаген, я научу тебя своему мастерству. Может быть, удастся нам бежать.

— Если окажемся вместе, то я готов, — соглашался Феаген. — А здесь мы в закрытом помещении, и охранники не оставляют нас ни днем, ни ночью. Это можно сделать только потом, когда мы будем на работе. Я бы с радостью научился твоему искусству вырабатывать кожи, делать ножны для кинжалов. Всю жизнь я должен был таскать тяжести. Я был грузчиком. Мне очень надоело это занятие.

— Мое занятие всюду нужно, даже в степи, — сказал с гордостью Полемон.

— Ты прав, добрый человек. Если бы мне научиться твоему мастерству, а потом, если бы я смог бежать и вернуться в родные степи к своим, я бы многих научил этому полезному занятию. Только все это в мечтах. Жалкая судьба — судьба раба. Мы во власти неведомых нам людей. А эти люди — во власти богов. И у них бывают горести. Только беда могла заставить нашего господина бросить нас здесь. Ведь он привез нас для того, чтобы выгодно продать. А тут и про выгоду забыл. Вот как бывает!

Среди десяти камнерезов, купленных Хайраном на невольничьем рынке в Александрии, был искусный камнерез Трифон из Пантикапея. Сын раба-камнереза, он с малых лет был предан своему делу. Когда его увезли в Александрию, он горевал, потому что не знал, какому хозяину достанется и какую работу получит. Сейчас, в ожидании того часа, когда решится его судьба, он рассказывал меднику из Согда о своей жизни, о своем занятии. Он вспоминал, как красиво море, когда смотришь с высокой горы, на которой раскинулся город Пантикапей. Вспоминал богатые украшениями храмы и дворцы, где ему приходилось работать.

— Последние годы, — говорил он, — я все больше занимался капителями. Если бы ты видел, согдиец, какие причудливые узоры вырезал я по мрамору! А как-то раз мне пришлось сделать небольшие колонки вокруг алтаря. Они были невысокими, из известняка, а капители пришлось резать по довольно мягкому белому камню, откуда-то привезенному. И вот было решено украсить эти капители цветным узором. Представь себе: фон синий, а чашечки окрашены в красный цвет. Листья цветка оставались белыми, а бутоны были позолочены. Когда все было готово, так это было красиво, что и уйти не хотелось. Хотел бы я знать, что ждет меня в этой Каписе. Оставят ли меня здесь или отправят куда-нибудь далеко?

— И мне бы хотелось знать, что ждет меня впереди, — отвечал согдиец. — Я был отличным медником в маленьком городке вблизи Смараканды. Мы делали работы для князя. Отличная была у нас чеканка. А незадолго до того, как меня продали, я сделал превосходные бляхи с изображением бога Диониса. Это греческий бог вина и веселья. Я сделал его веселым, смеющимся.

— Ну, бога Диониса мы знаем в Пантикапее. Да его всюду знают. Всюду, где есть виноградники и где пьют вино.

— А я всю жизнь был мозаичником, — вмешался в разговор македонец Стратон.

И он стал рассказывать о тех пестрых мозаиках, какие ему пришлось делать для храмов и богатых домов Македонии.

— Мне давали разноцветные гальки, и я укладывал их в известковый раствор, покрытый слоем мелкого камня. А галька была разных цветов — белая, серая, желтая, коричневая, зеленая, синяя. Можно было целые картины собирать. Иной раз увлечешься и даже забудешь о том, что голоден. Хочется скорее увидеть, что получится из этой гальки. Меня продали, увезли в Александрию, а моя работа осталась. Она, как скалы у моря, будет долго жить. Интересно, есть у них тут галька, есть ли, из чего собирать такие мозаики… Или заставят делать другую работу?..

Тридцать рабов, доставленных Хайраном с помощью жестокого смотрителя, названного рабами Тигром, с нетерпением ждали, когда определится их судьба. И в одинаковой мере они все удивлялись тому, что хозяин не торопится их продать. Они не знали причин, и кто-то из них даже пустил слух, что хозяин внезапно скончался и теперь ими овладеет человек, которому принадлежит этот постоялый двор.

— Узнать бы об этом хозяине двора, — говорил Трифон согдийцу. — Если не очень жадный и не очень жестокий, то, может быть, прислушается к нашим мольбам и продаст в добрые руки.

* * *

Тем временем искусный скульптор Феофил принялся за работу. Ему было поручено сделать изваяния бодисатв для огромных ниш буддийского храма, только что воздвигнутого в Каписе. Главный жрец согласился с оплатой, назначенной греком Феофилом, но отказался купить рабыню Каллисфению, которая должна была позировать скульптору во время его работы. Жрец сказал, что в Каписе достаточно много красивых женщин и нет нужды покупать красавицу гречанку. Да и нет надобности изображать бодисатву в виде гречанки. Скорее, нужна женщина Индии. А может быть, красавица персианка? Главный жрец и слышать не хотел о требованиях Феофила. А скульптор заупрямился и каждый раз, когда к нему присылали натурщиц из местных женщин, он отвергал их.

 

Феофил, живший прежде в Александрии и наслышавшийся о щедрости кушанских правителей, которые ничего не жалеют для блага своей буддийской веры, был уверен, что никакие траты не остановят хозяев. Однако ошибся. И теперь очень неохотно принялся за работу. Он стал думать о том, что, возможно, стоило покинуть этот прославленный город Капису и уехать в менее прославленный, но более для него подходящий город. Феофил был искусным ваятелем, он привык к похвалам и к полной самостоятельности. Вздорный нрав главного жреца раздражал его и мешал работе. Он стал размышлять над тем, как покинуть Капису, но покинуть вместе с Каллисфенией. Уж очень ему хотелось сделать скульптуру с лицом красивой и благородной гречанки. У него не было денег, чтобы купить Каллисфению. В пути, пока он добирался в Капису вместе с караваном Хайрана, он успел познакомиться с богатым купцом из Пальмиры и понял, что тот не уступит, тем более что сам Феофил обещал ему хороший барыш за рабыню Каллисфению.

 

Навещая рабыню и стремясь узнать о ее будущем, Феофил придумал способ похищения. Он принес Каллисфении одежду охранника и оставил ее, сказав, что она пригодится для побега. Каллисфения, истинная артистка, соскучившаяся по театру, не прочь была сыграть роль беглой рабыни. План Феофила очень ей понравился. Обсуждая его во всех подробностях, она и сама кое-что придумала. Было решено, что в какой-то вечерний час Феофил посетит ее, как обычно, но при этом принесет большой кувшин доброго вина. Каллисфения угостит охранников, а потом, переодевшись в одежду, которую Феофил принес, сыграет полупьяного охранника. Один из молодых воинов сидел у дверей того помещения, где жили рабы, а другой сидел у ворот дома у дороги. Феофил решил, что вначале Каллисфения притворится, будто она и есть тот охранник, который сидит у ворот. Она предложит собрату еще немного вина, а потом пойдет к воротам и предложит вина второму. Когда сидящий у ворот будет уже совсем пьян, она пробормочет несколько слов о том, что ей надо кого-то встретить у дороги, и выйдет. А там ее будет ждать Феофил, готовый в дорогу, с двумя мулами, которых он купит для этой цели. Переодетая охранником Каллисфения бесстрашно покинет Капису, а пьяные охранники проснутся лишь к полуночи, когда будет уже поздно искать беглецов.

Феофил очень хорошо подготовился в дорогу. Он закупил достаточно припасов, наполнил бурдюки водой, купил хороших мулов, а главное, сумел узнать, где ему можно получить работу. Он выбрал город Тармиту, где строился большой монастырь для буддийских монахов. Добраться до Тармиты было недолго, а в небольшом городе, далеко от правителей, жрецы должны были быть более покладистыми.

Побег им удался как нельзя лучше. Ничто не помешало Каллисфении сыграть роль пьяного охранника и покинуть в сумерках дом у дороги. Так рабыня греческого происхождения получила свободу.

— Ты увел рабыню и будешь наказан, — смеялась Каллисфения. — Благородный скульптор украл рабыню! Ха-ха-ха! — Она корчилась от смеха.

— Я освободил тебя, сделал великое благо для тебя, а ты смеешься, неблагодарная! Неужто ты думаешь, что я могу увести рабыню и скрыться? Ты ошибаешься. Я взял в долг рабыню. И как только соберу деньги, как только получу за первые же свои работы, я уплачу купцу Хайрану. И тогда попрошу простить меня. Уж очень мне захотелось сделать изображение благородной гречанки. Однако признаюсь тебе, Каллисфения: твое благородное лицо ничего не говорит о твоей душе. Боюсь, что душа твоя не так благородна. Это мы узнаем позднее.

Феофил не сомневался в том, что сможет уплатить за рабыню и что Хайран не пострадает. Он только не знал, как это сделает. Пальмира далеко, поехать туда дорого и трудно. Но стоит ли сейчас ломать голову над этим, когда все так хорошо удалось?

Хайран собрался продавать рабов через два дня после побега Каллисфении. Ни один из рабов, ни охранники не могли ему сказать, кто способствовал побегу рабыни. Хайран обратился к Клеону, но тот был просто ошарашен этим известием: все его планы рухнули, и он понял, что имел дело с коварной красавицей, которая могла сыграть любую роль. Клеон стал помышлять об отъезде из Каписы.

Тогда Хайран стал искать Феофила в том большом буддийском храме, для которого он привез искусных ремесленников и где, он знал, должен был делать каменные изваяния Феофил. Но главный жрец храма, ведающий всеми работами, сказал, что Феофил исчез. И тогда Хайран понял, что почтенный скульптор из греков похитил рабыню.

— Непостижимо… — говорил он.

Теперь уже нельзя было больше откладывать продажу рабов, надо было торопиться, да и пора было покинуть Капису и отправиться в дорогу. Ведь Хайрану предстояло еще заехать в древнюю Маргиану, в Мерв, как стали называть этот город иранские правители Сасаниды, подчинившие его себе.

Главный жрец нового храма закупил всех рабов, предложенных ему Хайраном. Он очень нуждался в искусных ремесленниках. Вместе с другими был продан македонец Полемон, сын Стратона, и скиф Феаген. Они так истомились в ожидании того часа, когда решится их судьба, что были рады, когда их вывели из дома у дороги и погнали к большой площади, где стоял опоясанный деревянными лесами, еще не достроенный буддийский храм. Когда главный жрец стал выяснять, на какие работы способны купленные рабы, он обратил внимание на Полемона, который взялся делать самые лучшие изделия из кожи. В помощники ему был дан скиф Феаген. Они радовались тому, что будут заниматься хорошим делом и будут лелеять мечту о свободе.

 

Караван в Мерве

Покинув Капису, Хайран, его брат и Байт с Забдой долго еще вспоминали благородного и щедрого кушанского купца Кудзулу. Все они искренне хотели принять его в своей богатой Пальмире и, прощаясь, долго рассказывали ему, что ждет его, когда он прибудет туда с караваном.

— Путь долгий и утомительный, — говорил Хайран, — но разве торговые дела купцов были когда-нибудь легкими и безопасными? Всегда и всюду нас подстерегает опасность встретить разбойников или пиратов, заболеть неведомой тяжкой болезнью или вдруг потерять все свое достояние. Однако это не является препятствием, и мы продолжаем свое дело. Иначе люди потеряли бы связь друг с другом, не знали бы, как живут другие племена и народы, какие есть на свете города. Каждый сидел бы в своей норе. Я за то, чтобы путешествовать, пренебрегая опасностью, и ты, я думаю, такого же мнения.

— Я объездил полсвета, — смеялся Кудзула, — и докажу свою преданность торговому делу тем, что прибуду в твою благословенную Пальмиру.

Путь до Мерва был недолгим и благополучным. Верблюдов было мало, поклажа невелика, погода благоприятствовала, все были в добром настроении. С каждым днем Забде становилось все лучше. Постепенно зажили раны, посветлел шрам на лбу, лицо стало по-прежнему свежим и гладким. Перед Байт был прежний Забда. Когда он повязывал голову белой шелковой чалмой, то и вовсе исчезали следы ужасных побоев. Забда почти не вспоминал дней, проведенных в рабстве, и все больше говорил о будущем. Он рассказывал Байт, каким он представляет себе новый дом в Пальмире, каким будет убранство и как они отпразднуют свадьбу. Они весело смеялись над каждой шуткой, и дни проходили так спокойно и приятно, что хотелось продлить это путешествие.

— Посмотри, как славно воркуют наши голуби, — говорил Хайран брату. — Даже не верится, что позади все эти несчастья. И твоя нога совсем зажила; каким молодцом ты вскакиваешь в седло! Как вспомню наши тревоги и мучения, так диву даюсь. Словно в страшном сне прошли месяцы вашего рабства.

— Для нас это был не сон, для нас была погибель. Счастливцы мы, брат мой Хайран. Только твои настойчивость и щедрость помогли спасти нас. Никогда бы мы не выбрались из рабства. Считай, что свершилось необычайное. А я, так чудесно спасенный тобой, — вечный твой должник. Все для тебя сделаю, Хайран. Поверь, что такое не забудется. Сейчас мне даже совестно вспомнить, как я был прежде невнимателен к тебе. Бывало, месяцами не заходил повидаться. Никогда не привозил тебе подарков из дальних стран. Все думал, что в следующий раз. А сейчас мне хотелось бы одарить тебя щедро и красиво. Когда вернемся, все будет сделано, поверь! Да и долг мой велик. Траты твои неимоверны. Я в ужасе, когда думаю об этом.

— Мы с тобой разные, хоть одна мать нас родила, — отвечал Хайран. — Ты всегда был очень расчетлив и благоразумен. Ты всегда боялся, что обеднеешь, и складывал в кошель побольше. Я иначе устроен, но привязан к тебе. Ты брат мой и больше нет у меня родни. Так сложилась моя судьба. Ты да Байт. Как же мне было не позаботиться о тебе в дни несчастья? Разве мог я считать деньги и думать о том, что дорого обойдется поездка в далекое Кушанское царство! Мне было не до размышлений. Надо было действовать, чтобы не опоздать, не правда ли? А траты оправданны. Не в деньгах счастье!

Хайран увидел слезы на глазах брата, и подумал, что брат стал мягче и сердечней. Его всегда коробила необычайная расчетливость брата, его суровость в обращении. Он был человеком честным и порядочным, но уж очень часто задумывался над тем, можно ли потратить серебряную монету. Он был бездетным. Его жена была тихой, неприхотливой женщиной. Она всегда боялась мужа, во всем ему угождала и никогда ничего не просила у него, довольствуясь немногим. Хайран удивлялся тому, что брат не находил нужным оказывать сколько-нибудь внимания Байт, единственной племяннице. Но, зная характер брата, принимал это за должное и не укорял. Так они жили — близкие и далекие. Несчастье сплотило их, и Хайрану казалось, что, когда они вернутся домой, все будет иначе. Ему не терпелось вернуться домой, скорее войти в свои богатые лавки, расположенные рядом с театром. Он любил нарядно разодетых людей и сам иногда показывал ювелирные изделия своим знатным покупателям. Нередко бывало и так, что перед самым представлением в театре ювелирная лавка Хайрана наполнялась покупателями, и он с выгодой продавал то, что ему довелось привезти издалека.

— Мне так хочется домой, — признался Хайран брату, — что я уже не рад своей затее. Мог и не заезжать в Мерв. Но хотелось сбыть дорогие изделия из слоновой кости, закупленные у индийских купцов. В Мерве знать очень любит ритоны из слоновой кости. Если эти странные и неудобные кубки украшены резьбой индийских мастеров, то за них платят очень дорого. Я поиздержался в этой поездке, захотел восполнить расходы.

Брат соглашался с Хайраном и считал, что иначе и быть не может. Какой же купец откажется от барыша? Какой разумный торговец обойдет богатых покупателей? Этого быть не может, и говорить об этом просто смешно.

Они прибыли в Мерв уже в сумерках и тут же у привратника, стоящего у главных ворот, узнали, что можно остановиться в большом дворе с бассейном и хорошим садом. У них были шатры и вовсе не нужен был дом с крышей. Они легко нашли этот двор, расположенный рядом с базаром, и вскоре слуги Хайрана раскинули шатры, а повар стал готовить ужин.

В саду, у бассейна, под ветвистыми яблонями было приятно отдохнуть. Байт была в восторге, когда проснулась утром от плеска в бассейне и увидела, как падают в воду большие румяные яблоки.

— Как здесь хорошо, как спокойно и приятно! — говорила девушка Забде. — Я вспоминаю гостеприимного Кудзулу и противную Ситу, которая портила нам жизнь своими дурными разговорами и попрошайничаньем. Так обидно за Кудзулу и его добрую жену! Эта девушка порочит дом своих родителей. Отцу и в голову не приходит, что у него дочь — попрошайка. Представь себе, она выпросила у меня мои любимые голубые бусы из Сидона. Просто пришла и выклянчила. В жизни не встречала более противной девчонки! А ведь личико хорошенькое. Невинная овечка… Мне нравится здесь.

— Мы славно отдохнем перед трудной дорогой в пустыне, — соглашался Забда. — Я рад, что твой отец задумал заехать в Мерв. Пока он будет вести свои торговые дела, мы отлично отдохнем и отправимся в дорогу, полные сил. Я совсем уже окреп и постоянно твержу про себя слова благодарности тебе, моя Байт, и благородному Хайрану. Теперь мне уже не верится, что я был в такой большой опасности и мог погибнуть. Боюсь, что не скоро забуду эти страшные дни и не захочу путешествовать на корабле. Самая страшная пустыня покажется мне раем после моего путешествия в Неаполь. Знаешь, Байт, я и слышать не могу сейчас о гладиаторах.

— Постепенно забудутся эти беды, и мы с тобой, Забда, когда-нибудь поедем в Рим и увидим гладиаторов и много всего удивительного. В этом путешествии я поняла, что, помимо выгоды, есть еще много привлекательного в занятиях купцов. Они познают мир. А это прекрасно. Я о многом узнала от своих мудрецов-греков, которые учили меня уму-разуму. Но когда я увидела своими глазами вечных кочевников в пустыне и узнала об их тяжкой жизни, я по-новому оценила свою жизнь и была рада, что открыла для себя другой, неведомый мне мир. А если бы ты знал, Забда, о чем рассказывал мне отец в часы досуга! Купцы, паломники, аскеты и монахи, которых мы встретили в пути, рассказывали удивительные вещи. Их жизнь так не похожа на нашу жизнь! И молитвы у них такие странные, а обычаи непонятные. И представь себе, я вдруг поняла, что эти люди мечутся в поисках справедливости и правды. Не знаю, так ли это?

— Как ты умна, моя Байт! Какие мудрые мысли бродят в твоей хорошенькой головке! Даже трудно поверить, что такая красивая девушка с томными глазами способна думать о таких сложных вещах. Я старше тебя, но мне они непонятны, прости меня, Байт. Мои учителя не были такими мудрыми и не смогли меня увлечь в неведомый мир. Но теперь я пойду по твоим стопам. Мне так нравится все, о чем ты думаешь и говоришь! Я просто счастлив, Байт, что впереди у нас целая жизнь. Клянусь, мы никогда не расстанемся!

Хайран тем временем знакомился с именитыми купцами Мерва. Он хотел узнать о ценах на те товары, которые привез. Ему хотелось найти людей, которые смогли бы его представить принцу. Он считал, что дорогие покупки может сделать только принц. Уж очень редкие вещи привез Хайран в Мерв.

В одной из самых больших ювелирных лавок Мерва Хайран встретил старейшего из купцов этого города. Он узнал, что ему принадлежат лавки на всей этой улице. Старший сын торговал китайскими шелками, хлопковыми тканями из Смараканды, седлами и упряжью из Хорезма. Второй сын имел парфюмерную лавку, которая благоухала на всю улицу. Здесь продавались душистые травы для воскурений в храмах зороастрийцев, благовонные масла из Сирии и Египта, всевозможные мази и притирания, от разных болезней. А третий сын имел превосходную торговлю гончарными изделиями мервских мастеров, а еще он торговал стеклом из Тира и Сидона, греческими амфорами и серебряными блюдами, сделанными мастерами Балха.

Услышав о далекой и богатой Пальмире, старый купец очень обрадовался и сердечно принял собрата из далекой земли. Хайран почувствовал, что перед ним человек благородный и его советы пригодятся в этом чужом городе.

— Я вижу богатый и красивый город, — говорил Хайран. — Я думаю, что купечество благоденствует здесь под покровительством сасанидской знати.

— Не очень благоденствуем, — признался купец по имени Левша.

Левшой был не он и даже не его отец, а прадед, но все потомки унаследовали это прозвище, которое потом стало именем, и довольно знаменитым. Род Левши был удачлив. Из поколения в поколение купцы из рода Левши множили свое богатство и всегда отличались большой изобретательностью. Они были бесстрашными путешественниками, объездили многие страны Востока и сделали много добрых дел для своего города. Мерв, древний город, когда-то входил в состав богатой Парфянской империи. Но то было давно. А сейчас жизнь Мерва менялась на глазах у его жителей. Никогда прежде никто не терпел здесь таких притеснении какие теперь стали обычными. Вся власть над людьми принадлежала теперь жадным и жестоким магам зороастрийских храмов.

Согласно вере зороастрийцев, в мире есть два начала. Светлое начало олицетворяется Ормаздом, а темное начало — духом зла Ахриманом. Добрый дух Ормазд борется с духом зла Ахриманом, и человек обязан всю жизнь помогать Ормазду. Но прежде всего верующий должен выполнять множество сложных обрядов. В городе воздвигли большое количество зороастрийских храмов, где постоянно горел неугасимый огонь, курились благовонные травы, читались священные книги, а богослужение сопровождалось песнопением. Плохо приходилось людям, которые не выполняли ритуала. За ними следили подручные жрецов, которые постоянно делали донесения о нерадивых, и бедный человек, попавший в список нерадивых, мог поплатиться не только имуществом, но и жизнью.

Верховные жрецы-маги были ненасытны. Они отбирали у земледельцев земли, прилегающие к храмовому хозяйству, отбирали скот и продукты сельского хозяйства. Служители храмов брались выполнять за верующих всякие обряды и за это взимали большую плату. Трудовой люд Мерва и окрестностей был в полном подчинении у жрецов. Но не только материальные блага принадлежали храму. Если возникало судебное дело, то его решали жрецы, если отец семейства желал дать образование своим сыновьям, он снова зависел от жрецов. Народ стонал от гнета, и всякий, кто мог покинуть свой дом и уйти в такое место, где власть религии не так велика, уходил.

— Врагу своему не желаю такого благоденствия, — жаловался Левша. — Не далее как вчера жрецы прислали служек в лавку моего сына и забрали без денег большое количество курений и благовоний. Сын даже не осмелился возражать. Сопротивление могло стоить ему жизни, а полное разорение неминуемо.

— Послушал я тебя, Левша, и подумал, что в Кушанском царстве просто райское житье. Там никто никого не принуждает принимать веру Будды. А если ты добровольно принял эту веру, то живи себе по своему разумению. Никто не станет проверять, моешь ли ты руки, подходя к вечному огню, и даришь ли последний кусок хлеба на пропитание жрецов.

— Однако знать по-прежнему стремится к роскоши, — сказал с усмешкой Левша. — Я посоветую тебе пойти во дворец князя и там предложить свои заморские товары. Надо тебе сказать, что в твоем деле многое зависит от жены правителя. Она женщина властная и умная. Она знает, чего ей хочется, и потому ей легко продать хорошие вещи. Попробуй попасть на ее половину дворца. Или договорись с князем, чтобы она присутствовала при продаже.

Хайран был очень благодарен Левше за его добрые советы. Он узнал у него такие подробности, без которых хорошо не управишься со своим делом. В самом деле, почему бы не попросить князя пригласить госпожу, чтобы она увидела те вещи, которые могут ей понравиться?

— Если караван купцов из Мерва прибудет в Пальмиру и ты будешь с ними, — сказал на прощание Хайран, — я прошу тебя, приходи в мои лавки возле театра — я во всем тебе помогу.

На следующий день Хайран отправился во дворец. Князь принял его в квадратном зале, напоминающем дворцовые строения Нисы, богатого города Парфянского царства. Белые колонны с капителями в виде листьев аканфа на фоне красных стен выглядели торжественно. В нишах стояли раскрашенные статуи мужчин и женщин в царском одеянии. Стены были украшены причудливой росписью, которая переливалась в лучах солнечного света, падающего из окна в потолке. Князь сидел на возвышении в резном кресле из красного дерева. Рядом с ним сидела госпожа, которая поразила Хайрана своей богатой одеждой и привлекательной внешностью. Ее тяжелое шелковое платье красного цвета было украшено золотыми бляшками, а на шее красовалось ожерелье — несколько нитей крупного красивого жемчуга. Из такого же жемчуга были браслеты на руках, а головной убор был украшен не только жемчугом, но и рубинами. Ее длинные черные волосы ниспадали шелковым покрывалом, закрывая плечи.

«Настоящая царица», — подумал Хайран. Он низко склонился, пожелал благоденствия и процветания, а потом спросил разрешения раскрыть свои корзины и ларцы. По мере того как он извлекал из них разные вещи, в глазах госпожи появлялись огоньки. Она долго и внимательно рассматривала тончайшую резьбу на ритоне из слоновой кости, потом взяла в руки статуэтку богини Сарасвати с лютней и другие изображения индийских богинь, искусно вырезанные из слоновой кости. Ей очень понравились деревянные кушанские ларцы с обкладкой из слоновой кости, где были сделаны изображения прелестных юных женщин, полуодетых красавиц. Госпожа несколько удивилась тому, что они плохо прикрыты, но когда услышала, что это героини знаменитого индийского сказания «Махабхарата», она заулыбалась и сказала князю:

— Мне помнится, ты читал мне кое-что из этой древней книги.

— Читал, — госпожа моя, — ответил князь и, подумав, прочел на память несколько подходящих строк:

…и вьющиеся кудри,
и стан изящный, тонкий
приносят, без сомненья,
немалое страданье
мечтателям влюбленным…

— В Каписе живут искуснейшие мастера — резчики по дереву и кости, — говорил Хайран. — Это их работа. Подобной работы я нигде не видел. Мне говорили, что подобную резьбу по кости можно увидеть только в далеком Ханьском царстве, китайцы искуснейшие резчики по слоновой кости. Но оттуда я предлагаю вам только знаменитые китайские шелка.

Китайские шелка не заинтересовали именитых покупателей, а вот изделия из слоновой кости индийских и кушанских мастеров, ювелирные изделия и сидонское стекло все было куплено, и Хайран покинул дворец в благодушном настроении, радуясь, что не поленился заехать в старинный Мерв.

«Здесь давняя любовь к роскоши, — подумал Хайран, — никакие зороастрийские маги не изменят привычек местной знати!»

Хайран поспешил к своим шатрам, чтобы готовиться к отъезду, не откладывая и не задерживаясь. А тем временем Байт и Забда, гуляя в саду, обратили внимание на детей хозяина, которые срывали яблоки для продажи на базаре. Байт захотелось помочь детям. Она предложила Забде принять участие в этом занятии, и вскоре они уже весело переговаривались, наполняя корзины большими красными яблоками. Вместе с детьми они продвигались в глубь сада, где высокая трава достигала ветвей и мешала срывать яблоки.

 

— Забда, пойди возьми большой нож и срежь траву вокруг этой яблони. Сад запущен, давно им не занимались, а здесь сочные, сладкие плоды.

Забда пошел за ножом, а Байт, раздвинув руками траву, приблизилась к тяжелым ветвям яблони и стала срывать плоды. Вдруг кольнуло в ногу и что-то тяжелое, холодное придавило носок башмака. Байт отпрянула в сторону и увидела хвост ускользающей змеи, Она закричала, позвала Забду и тут же почувствовала страшную боль в ноге и увидела, что нога распухает невероятно быстро. Когда подошел Забда, Байт уже теряла сознание. Прибежавшие на крик Байт дети позвали отца, побежали за знахарем. Они боялись, что бедную Байт укусила ядовитая змея.

Байт становилось все хуже.

— Ты спасла меня, Байт. Не уходи… Не оставляй меня!.. — плакал над девушкой Забда. — Не покидай меня!..

Когда пришел знахарь и увидел посиневшую ногу, уже распухшую выше колена, когда увидел следы двух больших ядовитых зубов и похолодевшее тело девушки, он сказал, что нет спасения. Ее укусила гюрза.

Хайран вернулся поздно. Байт была уже мертва.

Словно оцепеневшие, стояли у ложа Байт Хайран, Забда и дядюшка. Они были так потрясены, что лишились дара речи, и никто из них не смог сказать и слова. Долго они стояли в полном безмолвии, не веря своим глазам. Хозяин сада проклинал тот час, когда пустил к себе этих путешественников. Он винил себя в том, что давно не заглядывал в заброшенную часть сада, не срезал сорной травы и словно приготовил логово для ядовитой змеи, которая любит мокрую глину; а там как раз была сплошная глина.

— Что делать с этими несчастными людьми? — спрашивал хозяин жену. — Как им помочь? Они окаменели от горя и даже не понимают, что в такой знойный день нельзя долго прощаться с умершим.

— Пойди и предложи им помощь, — сказала жена. — Скажи, что у тебя есть хороший мастер, резчик по камню, который может сделать надгробие. Как мне жаль несчастного отца! Потеряв такую дочь, он уже и сам не захочет жить на свете.

Говоря все это, женщина всхлипывала, а дети завывали, как завывают побитые собачки. У них на глазах произошло это несчастье, и они устрашились той злой силы, которая может в одну минуту лишить жизни здорового, веселого человека.

— Она сама пришла к нам и сказала, что поможет собирать яблоки, — рассказывала матери старшая из девочек. — Она была такой доброй и приветливой… Она так весело смеялась…

И девочка снова заплакала.

Хайран надолго окаменел. Все заботы взял на себя Забда. Он выбрал тенистое место под старой чинарой на кладбище, заказал надгробие и сам отобрал одежду и украшения, чтобы достойно проводить в последний путь свою Байт, Жена хозяина была отличной помощницей. Она так хорошо одела и украсила Байт, что, прощаясь с ней, Хайран не верил тому, что дочь уже не проснется. Этому не верил и Забда. И когда они стояли, склонившись над белым надгробием с изображением головки Байт, им не верилось, что они не увидят больше свою любимую Байт, не услышат ее веселого смеха.

Прошло много дней, прежде чем Хайран решился покинуть Мерв. Каждый день трое неутешных приходили к могиле Байт и молча стояли у белого надгробия. Хайран вспоминал все свое путешествие в Кушанию, и ему казалось, что, если бы он вернулся в Капису, в дом Кудзулы, он снова увидел бы свою Байт, озабоченную поисками жениха. Все задуманное свершилось. Забда и брат найдены и возвращаются в Пальмиру. А Байт, единственное утешение его жизни, его любимая дочь, уже никогда не вернется в Пальмиру. Пережить такое горе невозможно. И для чего жить на свете? Для чего трудиться и преодолевать все те бесконечные трудности и опасности, которые поджидают купца каждый день и каждый час?..

«Зачем я поехал в этот Мерв? Зачем прельстился новыми барышами? — спрашивал себя Хайран. — И почему боги так жестоки? Моя добрая, благородная Байт никому никогда не сделала зла, за что она так наказана?»

Хайран был неутешен. Таким он и покинул Мерв — молчаливым, словно окаменевшим. Брат его и Забда не находили слов утешения, да и сами они нуждались в этих словах. А старый погонщик, собрав в дорогу свой караван, сказал Хайрану;

— Мы бессильны перед могуществом богов. Но кто знает, может быть, такая неожиданная смерть в минуту веселья и радости — это благо. Дети хозяина говорили мне, что за минуту до несчастья Байт весело смеялась и усердно срывала румяные яблоки. Она не знала, что смерть уже стоит рядом. И умерла она в полном неведении.

— Веди нас в Пальмиру, мой старый, верный друг, — отвечал Хайран. — Нет мне утешения, и не ищи ты нужных слов. Веди нас в Пальмиру, в последнее наше путешествие. И знай, что нет больше купца Хайрана, который так отважно отправлялся в далекие, неведомые страны. Поистине удел человека — страдание. Может быть, Будда был прав?

 

Одинокий Хайран

Весна сменилась летом. Пришла осень, а за ней и зима. Только к следующей весне Мерион, видя, как грустна Сфрагис, как худеет и бледнеет, словно ее подтачивает болезнь, решился наконец отпустить ее в Пальмиру. Ему стоило больших трудов выпросить у жены кое-что из своих драгоценностей, чтобы снарядить дочь в дорогу. Он долго выбирал спутников и очень обрадовался, когда узнал, что тот же купец, который привез Сфрагис в Сидон, собрался в Пальмиру.

— Я сделал все, как ты хотела, Сфрагис, — говорил Мерион дочери. — Я даю тебе дорогой перстень с сапфиром и жемчугами для благородного Хайрана. Тайно от мачехи я сумел сделать очень красивые серьги для твоей подруги Байт. Я даю тебе дорогие, из золота, браслеты, чтобы ты продала их в Пальмире и справила себе одежду. Все, что нужно в дорогу, ты будешь иметь. Об этом я позаботился, заняв у соседа нужную мне сумму денег. Только ты знаешь, как тяжело мне живется и как много я терплю зла от этой женщины. Она недостойна нашего дома, но я не могу ее выгнать. Я обречен влачить жалкое существование. Ты была мала, Сфрагис, и не знала, что у меня есть братья и сестры. Они жили тогда в Тире. И сейчас там. У них большие семьи. Тир близко от нас. Мы могли бы видеться и радоваться друг другу, но я лишен этого. Они не имеют права войти в дом: эта женщина не примет их и не даст им поесть. Очень редко мне удается тайно побывать у них во время моих поездок. Это единственная радость. У меня нет друзей, я боюсь позвать их в свой дом. Я все сказал тебе, Сфрагис. Я мог бы просить моих братьев взять тебя к себе, но тогда я должен раскрыть им тайну моей тяжкой жизни. Мне трудно это сделать, Сфрагис. Я и так уничтожен. И все таки я соберу деньги, чтобы искать твою мать. Прости меня, Сфрагис… Я несчастный, безвольный человек.

И настал день, когда Сфрагис снова отправилась в путешествие. На этот раз — в Пальмиру.

Купец из Сидона, взявшийся доставить Сфрагис в Пальмиру, сказал девушке:

— Возвращаясь из рабства, ты была здоровее и веселее, чем сейчас. Неужто мачеха оказалась такой злобной и коварной женщиной, что тебе, бедняга, пришлось покинуть дом своего отца?

— Мне горестно говорить об этом, — призналась Сфрагис. — Я бы не хотела позорить отца перед жителями Сидона. Если услышишь досужие речи, не поленись, вставь свое слово и скажи, что меня увез богатый жених из Пальмиры. Пусть думают так и не знают о злодействе моей мачехи.

— Не тревожься, все будет по-твоему. Я не выдам твоей тайны, но мне печально за тебя, девочка. Где ты найдешь себе кров?

— Моя подруга Байт как сестра мне. Она меня звала, и к ней я приеду. Я знаю, что там меня любят. А в Сидоне я никому не нужна. Теперь мой отец не волен распоряжаться своей судьбой. У него пятеро детей, большие заботы. Он во власти мачехи. Слишком добрый и мягкий человек. А она — базальтовая женщина. Я смотрю на ее ямочки на щеках и думаю: «А ведь ты сделана из твердого черного камня».

— И все же ты увидела своего отца и знаешь, что он жив. Это очень хорошо. Он ведь добрый человек, благородный. Я уверен, что он соберет нужную сумму денег и попытается найти твою мать, выкупить ее. Поверь, девочка, он все сделает. Тем более он будет стараться теперь, когда узнал, какая злая женщина водворилась в его доме. Да и не простит он ей обиды за тебя. Ведь душа у него болит от печали за тебя, дочка.

Сфрагис горько плакала, слушая сердечные речи доброго человека. И она так думала. Но все же мало надеялась на такое чудо. Нет, не может быть такого, чтобы отец вдруг нашел мать и выкупил ее.

Путешествие в Пальмиру оказалось таким коротким, таким быстрым, что Сфрагис даже удивилась. Она и понятия но имела о том, как близко от Сидона Пальмира. Ей казалось, что путь будет таким же долгим, как в Кушанскую Капису. Близость этих городов — Сидона и Пальмиры — даже обрадовала ее. Получалось, что отец будет жить совсем недалеко и, возможно, когда-либо тайно от мачехи навестит ее.

Когда они вошли в главные ворота Пальмиры и двинулись к базару по широкой красивой улице, по обе стороны которой высились гигантские белые колонны, у Сфрагис забилось сердце. Как сумела Байт так образно, так верно рассказать о своем городе? В самом деле — сказочный город. Байт была права. Такую колоннаду могли воздвигнуть только джинны. Скорее бы добраться до ее дома! Как красива Пальмира! Купец из Сидона согласился с девушкой, да, он объездил многие города мира, но подобного не видел нигде.

— Это великий город! Нет на свете таких широких красивых улиц. А вот посмотришь на храм Бела, тогда и вовсе удивишься.

Когда они приблизились к театру, Сфрагис уже с трудом сдерживала волнение. Вот они, лавки Хайрана вблизи театра. Вот пять ступеней.

— Пойдем сюда, — сказала Сфрагис, — здесь я уже все знаю. Сейчас мы войдем в прохладную лавку и увидим Хайрана. Этот благородный человек даст тебе самый лучший совет, где сбыть твои товары. Ты не пожалеешь о том, что привез меня сюда.

— Я бы не пожалел и без знакомства с богатым купцом, — ответил сидонец. — Я для тебя старался, доченька. Ведь ты ровесница моей младшей дочери.

Они вошли в лавку, и Сфрагис в страшном смущении остановилась у порога. У прилавка сидел Хайран, совсем седой, согнувшийся. Нисколько не похожий на себя Хайран. Он поднял глаза, увидел девушку и зарыдал так громко и отчаянно, что Сфрагис в ужасе бросилась к нему.

 

— Что случилось, Хайран? Где Байт? Какое несчастье тебя сразило? Я не узнаю тебя, Хайран. Прошло совсем немного времени, а ты так переменился…

— Горе великое случилось в моем доме… Нет больше Байт. Нет твоей подруги Байт. Она осталась в Мерве. Все вернулись, мой брат и Забда благоденствуют, а моей дочки нет.

Его состарившееся лицо было залито слезами. Он сидел согнувшись, старый, сраженный горем человек. Он смотрел на плачущую Сфрагис и вспоминал свою Байт, веселую, красивую.

— Какое несчастье! Какое ужасное несчастье случилось! — шептала Сфрагис. — Все было так прекрасно. Все удалось. Рабов выкупили. Больных вылечили. Ничего не пожалели для спасения близких… и перед свадьбой умерла Байт. Как же ты будешь теперь жить, бедный Хайран? Как ты приходишь в свой опустевший дом? Или брат живет в твоем доме? А может быть, и Забда здесь? Бедный Хайран!

— Прежде чем говорить об этом, скажи своему отцу, чтобы он присел, отдохнул. Я потом представлюсь ему.

— Увы, меня привез к тебе чужой человек. Я покинула дом отца и отправилась к Байт, спасаясь от злобной мачехи. В доме отца я оказалась такой же рабыней, какой была в той бедной харчевне. Я решила уйти из дома отца. Я решила, что лучше буду служанкой в вашем доме, но не рабыней у злодейки мачехи.

— И ты обижена судьбой, бедная Сфрагис. Надо тебе сказать, что брат оставил меня, как только мы вернулись в Пальмиру. Ведь он потерял много всякого добра, когда был пленен пиратами; ему захотелось восполнить свое достояние. А Забда ушел в дом своего отца, который вернулся из долгого путешествия и теперь ищет сыну новую невесту. Они не бывают у меня. Зачем печалиться в доме бедного одинокого Хайрана? Я один. Я провожу свои дни в лавке. Но я не прежний Хайран, я убитый горем отец, и люди, привыкшие встречать в этой лавке веселого человека, избегают меня. Вот так, в одиночестве, живет теперь богатый пальмирский купец Хайран.

— Я буду твоею служанкой, Хайран, и буду о тебе заботиться. Ты не должен приходить в пустой дом. В твоем доме должны быть люди. Скажи мне, как мог твой брат забыть твои заботы и жертвы? Как мог Забда забыть, что ты и Байт спасли ему жизнь? Ведь он любил Байт и в память о ней должен был заботиться о тебе, Хайран!

— У каждого свои заботы. Но если ты, Сфрагис, станешь жить в моем доме, то ты будешь дочерью, а не служанкой. Боги отобрали мою единственную дочь, но они дали мне Сфрагис, которая призвана утешить меня. Если это не тягостно тебе, то двери моего дома открыты для тебя, девочка. И ты будешь учиться грамоте и читать те книги, которые любила Байт. А я буду рассказывать тебе о своих путешествиях. И мы вместе с тобой будем вспоминать нашу любимую Байт.

Сфрагис плакала и не могла ответить Хайрану. И она повторила тот жест, который запомнился купцу из Пальмиры: она схватила его руку, унизанную дорогими перстнями, и поцеловала ее.

— Ты согласна, Сфрагис? В добрый час ты пришла в мой дом. Лет ничего страшнее мысли, что ты никому на свете не нужен. А вот теперь, когда я знаю, что нужен тебе, я смогу снова приняться за свои торговые дела. У меня будут новые заботы: отдать тебя замуж хорошему человеку, скопить тебе достояние, чтобы ты не знала больше нужды. Я знаю, если бы Байт была жива, она бы захотела того же. А мне хочется одного: делать так, как хотела Байт. Знаешь, девочка, я уже твердо решил, что желание Байт, которое я отверг при ее жизни, сейчас будет выполнено. Я никогда не буду покупать рабов. И торговать людьми не буду — в память о Байт. Я все чаще вспоминаю индийского паломника, который рассказывал о Будде, о человеческих страданиях. Мои страдания невыносимы. И почему боги обрекли меня на вечные страдания? Кто ответит?

— Благородный Хайран, я еще мало жила на свете. И сколько я помню себя, с тех пор, когда меня взяли в рабство, я не знала светлого дня. Только встреча с Байт была единственным светлым лучом в моей жизни. Я тоже могу спросить тебя, за что мои страдания? Ведь я еще не успела никому сделать зла в свои семь лет, когда пираты забрали меня и продали. А потом мои мучения были ужасны. Я хотела умереть. Но каждый раз говорила себе: потерпи, несчастная, может быть, завтра случится удивительное и ты будешь спасена. Я так говорила себе каждый день. Если бы ты знал, что это такое голод, когда постоянно сосет под ложечкой и думаешь только о кусочке лепешки, чтобы утихомирить червя! Если бы я не вылизывала миски с остатками пищи, я бы умерла в этой харчевне. Но боги смилостивились и прислали тебя, Хайран, в эту проклятую богом дыру. Ты спас меня, и я всю жизнь буду о тебе заботиться.

Они долго молчали. Каждый думал о Байт. Но Сфрагис вдруг оживилась; она вспомнила о подарке, привезенном в Пальмиру.

— Знаешь, Хайран, а ведь отец выполнил мою просьбу и прислал тебе перстень, о котором я мечтала.

С этими словами Сфрагис извлекла из-за пояса золотой перстень с большим сапфиром, обрамленным жемчугами. Перстень был хорош, он был сделан искусным ювелиром и очень поправился Хайрану.

— Спасибо тебе, доченька, — сказал он растроганно. — Я отблагодарю тебя за твою доброту.

 

В Пальмире

— Сегодня мы пойдем с тобой, Сфрагис, в храм Бела и сделаем свои приношения на алтарь. Попросим милостивого бога, чтобы даровал нам благополучие и силы примириться с нашими горестями и несчастьями. В комнате Байт ты найдешь, Сфрагис, много всякой одежды. Выбери что-либо себе и надень. В храме у нас торжественно и красиво.

Они пошли вдоль широкой улицы в направлении храма Бела и по дороге остановились у площади, обрамленной колоннами, где стояли две мраморные статуи — царицы Зенобии и ее мужа Одената. Они остановились у этих статуй и долго их рассматривали.

— Это был великий царь, — сказал Хайран, показывая на скульптуру Одената. — Он одержал победу над персидским монархом Шапуром, и сам римский император даровал ему титул самодержца. Вот когда Пальмира и все окружающие ее оазисы вздохнули немного; и все же они подчинялись Риму. Когда умер Оденат, власть перешла к царице Зенобии. Посмотри, какая красавица. А умна и отважна более любого правителя.

Они вошли в храм через величавые ворота и подошли к трем священным статуям. Яргибола было солнечным божеством, Аглибола — лунным божеством. В большой нише стояла статуя верховного божества Бела. Она была большая, но ее можно было поднять, и во время процессий жрецы обносили ее вокруг святилища. Сфрагис положила на алтарь охапку алых душистых роз и вместе с Хайраном опустилась на колени, чтобы просить милости и покровительства бога Бела. Они дол го молились и, когда вышли на залитую солнцем улицу, удивились тому, как много веселых и беззаботных людей на площади у этого храма. А в храме полумрак и мрачные песнопения жрецов.

Хайран вернулся в свою лавку с заморскими товарами, а Сфрагис отправилась домой, где у нее было множество всяких забот. Ей надо было следить за порядком в большом богатом доме. Она, бывшая рабыня, теперь сама управляла слугами и служанками, поваром и двумя рабынями, которые ухаживали за большим садом, раскинутым вокруг дома Хайрана. Все обращались к Сфрагис, и она очень деловито и толково говорила, что нужно делать. Когда она не шала, что нужно делать, в таких случаях спрашивала Хайрана, и тот терпеливо ей объяснял. Она узнала, какую еду любит Хайран, и всегда старательно заказывала повару то, что правится хозяину. Она следила за тем, чтобы слуга подавал ему одежду соответственно тому, идет ли он в лавку, спешит ли во дворец для переговоров о каких-либо торговых делах или отправляется в храм. Сфрагис была очень толковой и смышленой хозяюшкой. Ей было трудно, но горячее желание быть нужной и полезной Хайрану помогало ей.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Сфрагис появилась в этом доме, и ни разу ей не пришлось встретить здесь ни брата Хайрана, ни Забды. Вспоминая о них, она удивлялась и очень огорчалась. Ей было непонятно, как они могли так быстро забыть добро, что сделал им Хайран. И как могли с таким равнодушием отнестись к его ужасному несчастью. Ведь они не знали о том, что в доме Хайрана появился человек, который заботится о нем. «Как же они жестоки! — говорила сама себе Сфрагис. — Хайран мог умереть в этом пустом доме, и они даже не узнали бы об этом. Разве что кто-нибудь из слуг догадался бы позвать бессердечного брата. А там, в Каписе, он все говорил о том, что никогда не забудет, как Хайран спас ему жизнь. Где же справедливость?»

Но вот как-то в день поминовения умерших, когда Хайран отправился на могилу своей жены Бельтихан, вдруг пришел его брат, и Сфрагис увидела его впервые после Каписы. Он настолько помолодел, был таким здоровым, цветущим, что Сфрагис даже не сразу его узнала. А он был очень удивлен, увидев ее здесь. Не ожидал, хоть и сам в свое время приглашал приехать в Пальмиру.

— Ты здесь в гостях, девочка? Давно приехала? Дома ли Хайран?

Он не сразу придумал, о чем можно говорить с этой девушкой. Она смотрела на него строго и внимательно. Его охватило какое-то смутное беспокойство. Сознание своей вины, к которому он не хотел прислушиваться, но которое жило где-то внутри него.

— Я здесь уже полгода. Я приехала к Байт. И вот Хайран предложил мне жить в его доме и считать себя его дочерью. Никто никогда не заменит ему Байт, но я стараюсь. Мне очень хочется помочь Хайрану.

— Очень хорошо, Сфрагис, что ты приехала. Я так занят, что целые полгода не смог навестить брата. Жизнь полна забот. Да и чем я могу помочь ему?

— Добрым словом, — воскликнула Сфрагис. — Что может быть дороже доброго слова! Ведь Хайран не нуждается в куске хлеба.

— Ты права, девочка. Такому человеку, как Хайран, не нужна та помощь, в какой нуждается раб. Вот когда я был рабом, Хайран мне оказал бесценную помощь — он выкупил меня. Возможно, что если бы он нуждался в такой помощи, я бы поспешил к нему. А вот подарить доброе слово не догадался… Представь себе, Сфрагис.

Отворяя дверь своего дома, Хайран услышал знакомый голос брата, он говорил:

— Ты права, Сфрагис. Бывает так тяжко на душе, что доброе слово нужнее насущного хлеба. Поверь мне, я буду часто бывать в доме Хайрана. Мое невнимание непростительно.

«Эта маленькая рабыня обладает большим богатством, — подумал Хайран, — у нее доброе, любящее сердце, и оно помогает ей быть более мудрой, чем, к примеру, мой брат, старый человек, умудренный жизненным опытом, объездивший многие земли и вроде бы знающий жизнь».

— Давно мы не виделись, брат, — сказал Хайран. — Как видишь, кое-что изменилось в моей жизни. И вот перед тобой Сфрагис, которая выхаживала тебя, когда ты лежал беспомощным в Каписе. Бог сделал так, что ей постоянно приходится расточать нам свое внимание и заботу. Вот и сейчас угостим тебя обедом, который заказала Сфрагис нашему повару.

— Я искренне рад, Хайран. Сфрагис вовремя приехала в Пальмиру. В память о Байт, которую она так нежно любила, она будет заботиться о тебе. Теперь ты уже не будешь одиноким. Должен тебе признаться, что сейчас, когда мы встретились с этой маленькой рабыней, я кое-что понял и раскаиваюсь. Прости меня, брат. Я окунулся в свои дела и был невнимателен к тебе в самые трудные дни твоей жизни.

Они воспользовались отсутствием Сфрагис и поговорили по душам — два родных брата, одинаково богатых и очень разных по характеру. Хайран, у которого всегда была склонность оказать внимание человеку, помочь тому, кто в нужде, проявить заботу о собственных детях, после всех несчастий, случившихся с ним, стал еще мягче и добрее. А брат его, внешне такой же приветливый, улыбающийся и располагающий к себе, был человеком холодным и равнодушным. И это мешало сердечным отношениям между братьями. Хайран был очень рад и этой встрече и разговору, который произошел за обедом.

— Слышал ли ты, — спрашивал брат Хайрана, — о том, что царица Зенобия предприняла большие работы по укреплению крепостных стен Пальмиры и для этого велела разобрать старинные гробницы, потому что не хватает камня?

— Только сегодня я узнал об этом, — ответил Хайран. — Я ходил на могилу Бельтихан и увидел, что разобраны древние гробницы неподалеку. Сторожа говорили мне, что было приказано разобрать те гробницы и унести те надгробия, которые поставлены двести лет назад и которые уже не имеют сторожей, потому что близкие давно умерли. Как это несправедливо! Меня очень огорчило, когда я увидел, как разорили надгробие большой римской семьи. Там стояли скульптуры десяти человек. Отец, мать, юноши и девушки — видимо, их дети. Они сделаны искусным скульптором и удивительно похожи друг на друга, словно живые. Так вот, скульптуры пока стоят, а все каменные сооружения снесены и не осталось даже надписей. Не знаешь ли ты, почему это делают?

— Знаю, — отвечал брат. — Есть у меня знакомый военачальник, один из тех, кто возглавляет отряды пальмирских мегаристов. Он сказал, что Зенобия предприняла наступление на римское войско, что она хочет полностью освободиться от покровительства римских императоров и даже собирается подчинить себе земли Египта. Вот что он сказал. Но если уже начато такое и за пределами Пальмиры ведутся бои, то надо быть готовым и к нашествию. Римское войско может и к нам прийти, вот и нужно укреплять стены города и бастионы.

— Отважна наша Зенобия! Кто бы мог подумать, что эта красавица, которая, говорят, может заменить искуснейшую арфистку, у которой руки унизаны драгоценными браслетами от плеча до кистей, что она пойдет во главе войска! Должно быть, нам следует гордиться своей правительницей, но как бы мы не пожалели о ее храбрости. Говорят ведь, римское войско непобедимо…

Братья еще долго рассуждали о том, какая польза и какие невзгоды ждут их в связи с честолюбивыми планами царицы Зенобии. А Хайран вспомнил свои разговоры с индийским паломником в Каписе и стал рассказывать брату о том, как увлечен правитель великого Кушанского царства строительством буддийских храмов, настолько увлечен и занят этим, что ему и в голову не идут военные походы, и достояние всей страны с ее многочисленными богатствами он тратит лишь на служение Будде.

— Может быть, это лучше? — сказал Хайран. — Такое честолюбие, как у нашей Зенобии, может привести и к великим бедам. А зачем затевать войну, когда можно жить в мире и вести торговлю со странами всего света?..

* * *

Прошел год с тех пор, как Сфрагис переступила порог дома Байт. Она привыкла уже к своим обязанностям хозяйки дома, привыкла распоряжаться деньгами, которые давал ей Хайран, и привыкла к мысли о том, что она нужна и полезна Хайрану и что она ему как дочь. Как-то, вспоминая о Сидоне, о своем отце и злобной мачехе, Сфрагис сказала Хайрану, что ждет вестей от отца и надеется, что он сообщит, что им сделано для поисков матери.

— Как ты думаешь, Хайран, можно надеяться, что мать моя еще жива и найдется? Ведь не всегда рабы попадают в такие страшные условия, когда им приходится голодать и болеть. Ведь бывает и так, что условия жизни этих несчастных не так уж плохи… А от печали не умирают, не правда ли, Хайран?

— Как ты знаешь, Сфрагис, в моем доме только две рабыни — женщины в саду. Им совсем не плохо. Они сыты, не очень утруждаются, сажают цветы, приносят тебе розы в дом. Так можно прожить долгую жизнь. Если твоей матери посчастливилось, то она жива. Мне только странно, что за столько лет ей не удалось сообщить о себе. Может быть, она оказалась в какой-либо далекой стране, а оттуда невозможно передать послание в Сидон? Мне трудно ответить на этот вопрос. Я только думаю, что твоему отцу нужно интересоваться работорговцами и говорить с ними повсюду, где бы он их ни встретил. Может быть, кто-нибудь из них запомнил красивую вавилонянку, которую ему удалось продать. Если он продал ее с выгодой, то запомнил навсегда. Так устроен купец. Если ты уже способна написать письмо отцу, напиши ему обо всем этом. А я в свою очередь подумаю, чем тебе помочь.

Весь этот год Сфрагис очень усердно училась грамоте. Старый учитель-грек, который несколько лет обучал Байт, вел с ней занятия и нередко хвалил ее за усердие. Когда он давал ей задания переписать что-либо из Вергилия, переведенного на греческий, Сфрагис это делала особенно старательно, а потом, отдавая ему кусочек пергамента, исписанный греческим письмом, она выразительно читала на память стихи, чем приводила в восторг старика, большого поклонника великого римского поэта. Сфрагис понравилось предложение Хайрана, и девушка принялась за письмо к отцу, первое письмо в ее жизни:

Я приветствую тебя, отец из Пальмиры, прекраснейшего из всех городов. Я могу сообщить тебе, что в доме Хайрана я живу так хорошо, как никогда в жизни. Одно только прискорбно: я не застала Байт. Байт умерла от укуса змеи в городе Мерве, когда они возвращались в Пальмиру, чтобы сыграть свадьбу с Забдой. Великое горе в этом доме. Я застала Хайрана в большой печали. Он жил один в своем богатом доме, и ему не хотелось жить. Ты знаешь, отец, я приехала в этот дом, чтобы быть здесь служанкой, но Хайран сказал, что я буду ему дочерью, и я пользуюсь всеми благами его дома. Однако, отец, я не могу просить Хайрана тратить деньги на поиски моей матери, а ты обещал, что будешь искать. Я хочу знать, искал ли ты мою мать. Я хочу знать, что ты сделал, чтобы ее найти. А еще я хочу передать тебе совет благородного Хайрана: ищи знакомства с работорговцами и спрашивай у них о своей жене, о моей матери. Рассказывай им, какая она была в тот год, когда ее похитили пираты, и, может быть, ты найдешь ее. А если найдешь, я буду просить Хайрана взять ее в экономки. Я знаю, она согласится. Ведь тогда она будет жить рядом со мной, и все мы будем счастливы. А тебе, отец, не придется заботиться о нас. И мать твоих детей не будет тревожиться о том, что твое достояние потрачено на других, на нас. Я жду от тебя вестей».

Сфрагис несколько раз переписывала начисто свое послание. И когда убедилась, что все написано хорошо, без ошибок и красиво, она приготовила пакет и попросила Хайрана помочь ей найти купца, который едет в Сидон и сумеет передать ее послание отцу.

— Вот за это я тебя похвалю, Сфрагис, — сказал Хайран. — Очень хорошо, что ты не перестаешь думать о своей матери, что всегда готова ей помочь. Должен тебе признаться, при всей своей молодости ты проявляешь больше мудрости, чем твой отец.

* * *

Хайран нашел купца, едущего в Сидон, но и сам принял меры к поискам матери Сфрагис. Он попросил Сфрагис подробно описать наружность матери, вспомнить точно, в каком месяце произошло несчастье и в каком месте корабль встретил парусник. Получив все эти данные, Хайран приготовил письма для знакомых ему работорговцев и попросил Сфрагис аккуратно переписать их.

— Как ты думаешь, Хайран, — спрашивала Сфрагис, — могут твои знакомые помнить, кому и когда они продавали рабов? Прошло так много лет. Мне кажется, что все уже забыто. А если так, то поиски наши бессмысленны.

— Бывают чудеса, девочка. Обычно работорговец интересуется тем, откуда попал к нему раб и какого он племени. Человек, которому досталась красивая женщина из вавилонянок, мог запомнить, кому она продана. А еще могло быть такое стечение обстоятельств, что и сам работорговец пожелал оставить себе рабыню для услуг дома. Если произошло подобное, то и через много лет можно найти человека. Но как это трудно, ведь прошло двенадцать лет с того злосчастного дня.

Этот разговор с Хайраном очень воодушевил Сфрагис, вселил в нее надежду. В самом деле, ведь могло случиться такое. Задумал работорговец купить себе хорошую служанку или экономку; для такой цели очень подошла красивая вавилонянка, а если так случилось, то письма Хайрана могут сделать многое.

И Сфрагис предавалась мечтам. Представляла себе тот день, когда ее мать, уже состарившаяся, может быть, поседевшая, но прежняя — добрая и веселая, — присядет с ней на мягком ковре и станет рассказывать о себе. А она, Сфрагис, расскажет ей о Байт. О девушке Байт, которая прожила недолгую жизнь, но успела сделать много добра.

Надо сказать, что Сфрагис помнила Байт постоянно и неизменно. Не проходило дня, чтобы она не перечитывала ее папирусов, которые Байт изучала и сама иной раз переписывала, когда старый грек, ее учитель, задавал ей урок. Каждый день Сфрагис заходила в комнату Байт и рассматривала изображения индийских богинь, сделанные из мрамора и слоновой кости. Маленькие скульптуры стояли на резном деревянном столике рядом с вазами цветов. Сфрагис приносила сюда свежие розы, и ей казалось, что она приносит их самой Байт.

Индийские богини были привезены Хайраном из далекой Индии. Они доставили девушке столько радости, что Хайран даже удивился. Он знал, что его Байт начитанна и многое знает о разных странах и народах, но не думал Хайран, что чужие боги обрадуют его дочь. Оказалось, что этот подарок был самым драгоценным, более драгоценным, чем лучшие золотые украшения. Оказалось, что Байт отлично знает, кто такая богиня Лакшми и кому покровительствует богиня Сарасвати. Когда Байт рассказала отцу индийскую легенду о Сарасвати, Хайран был в полном восторге. Он запомнил эту легенду на всю жизнь. И теперь, когда уже не было с ним Байт, он вспоминал эту легенду. Это происходило довольно часто. И вот почему.

Легенда говорит о том, что великий бог Брахма появился на свет из золотого яйца, плававшего по безбрежным первозданным водам всемирного океана. Как только Брахма появился на свет, он встретил богиню мудрости Сарасвати и женился на ней. У них родилось семь сыновей, семь мудрецов. Это звезды Большой Медведицы.

Глядя на звездное небо, Хайран неизменно вспоминал эту легенду и свою Байт, которая любила древние сказания и запоминала их.

Сфрагис не знала этой легенды, не знала имен тех богинь, изображения которых ей очень нравились и были дороги как память о Байт. Но случилось так, что, вспоминая о Байт, Хайран рассказал об этих подарках и вспомнил легенду о Сарасвати, Вот когда Сфрагис задумала добыть священную книгу индусов «Махабхарата», чтобы узнать их древние легенды.

— Теперь я вспоминаю золотые пагоды буддийского храма, где молились добрые монахи, — сказала Сфрагис. — Я помню священные изображения на стенах храма. Возможно, там была и Сарасвати?..

— Только индийский паломник смог бы ответить нам на этот вопрос, — рассмеялся Хайран. — Одно только скажу тебе. В последнем путешествии, когда я повстречал людей разных верований и обычаев, меня больше всего привлекли индусы. Их бескорыстное служение людям, их благородство и великое прошлое привлекли мою душу. Я не удивляюсь, что именно у них появился этот благородный принц Гаутама, ставший святым Буддой. Я говорю с тобой, а мысленно вижу индийского паломника, который рассказал нам о Будде. Если бы я был моложе и сильнее, я бы, возможно, принял эту веру. Особенно она стала привлекать меня после гибели моей Байт. Я часто задумываюсь над этим. Но я уже стар…

Сфрагис долго в задумчивости размышляла над словами Хайрана. Она не все поняла. По еще в Каписе ей пришлось много раз слышать о Будде, о его проповедях добра, и она сказала:

— Если смысл этой веры в том, чтобы делать людям добро, то, право же, Хайран, ты можешь считать себя последователем Будды, Разве нельзя делать добро, обращаясь к богу Белу? Я думаю, что, когда человек делает добро это видят не только боги, но и люди. И люди любят такого человека. Вот ему и награда.

— Ты умница, Сфрагис. Боги наделили тебя добрым сердцем и дали тебе разум. Ты все отлично понимаешь, словно прожила долгую жизнь. Может быть, твоя тяжкая жизнь в рабстве научила тебя этому?

Много дней Сфрагис занималась перепиской писем, которые Хайран приготовил для работорговцев. Чтобы найти купцов, едущих с караваном в большие торговые города, он целыми днями бродил на окраине города, где останавливались караваны, и договаривался с купцами. Он не жалел времени, не боялся, что прозевает барыш. Ом хотел во что бы то ни стало помочь Сфрагис найти свою мать.

 

Пещерный монастырь в Тармите

Его строили бактрийцы, принявшие буддийскую веру. Этот монастырь с буддийскими молельнями и богато разукрашенной ступой должен был соперничать с лучшими строениями, созданными в годы царствования великого кушанского царя Канишки.

Феофил прибыл в Тармиту, когда значительная часть зданий была уже построена и шла отделка помещений. Работали художники, мозаичники, ваятели.

Так нарядно, с таким художественным вкусом отделывались помещения тармитского монастыря, что даже взыскательный скульптор Феофил похвалил строителей и художников. Он сказал, что почтет за честь поставить посреди крытой колоннады каменные изваяния святых.

Большой квадратный двор был опоясан крытыми колоннадами, которые были украшены причудливой резьбой. Стены двора, выкрашенные в красный цвет, имели ниши для статуи, которые еще не были поставлены. Здесь предполагалось поставить изваяния бодисатв и дарителей в человеческий рост. Дорожка, выложенная белоснежными плитами, вела в центральное святилище, стены и пол которого были также красного цвета. Очень торжественно выглядела позолоченная статуя Будды, недавно поставленная, а вокруг этой статуи предполагалось поставить еще несколько скульптур. Их-то и должен был делать Феофил.

Двор этот примыкал к склону холма. Величественные арки вели к длинным сводчатым коридорам. Эти темные коридоры вели к маленьким кельям монахов, сделанным в толще пещеры. Чтобы найти келью монаха, надо было зажечь глиняный светильник, наполненный растительным маслом. Взяв в руки такой светильник, Феофил направился по коридору, тонущему во тьме, к дальней келье молодого монаха, с которым уже успел познакомиться. Монах оказался способным художником. Он сам расписал стены коридоров гирляндами пестрых цветов, изобразил фантастических животных с крыльями птиц. Оранжевое пламя светильника то и дело вырывало из тьмы причудливые росписи, пестрые и красивые.

Феофилу предстояла большая работа. Он видел, что в превосходных красных нишах сможет поставить дивные мраморные изваяния буддийских святых. Одного из бодисатв он решил изваять с лицом Каллисфении.

Феофилу хотелось поскорее приняться за работу. Он договорился с главным жрецом о хорошей оплате. Вскоре он уже стал лепить стройную фигуру Каллисфении. Она покорно сидела или часами стояла в той позе, которую задумал скульптор, и беспрекословно выполняла его приказания. Она была ему благодарна за то, что он освободил ее, рискуя своим благополучием. При всей ее беспечности и удивительном легкомыслии Каллисфении понимала, что увод рабыни мог кончиться печально, если бы хозяин настиг похитителя. Правда, Феофил продолжал утверждать, что вернет Хайрану стоимость рабыни, но Каллисфении не очень верила в это. Да и считала ненужным. Она говорила ему, что не стала бы платить, если все так хорошо удалось и можно было скрыться незаметно.

Первое время Феофил хорошо работал и ладил с капризной рабыней. Кстати, она считала себя свободной, с тех пор как ушла от Хайрана. Впоследствии Феофил сказал ей, что дарует ей свободу. Пока Каллисфении вела себя тихо и покорно, все было хорошо. Но прошло несколько месяцев, и она стала капризничать. Ей не поправился город Тармита. Она сетовала на зной и пыльные бури, на жилище, которое показалось ей недостаточно удобным. Она хотела новых нарядов. И, наконец, пожелала вернуться в театр. В одни знойный день, когда горячий ветер заставил всех попрятаться в своих домах, Каллисфения сказала Феофилу, что умрет здесь от скуки и что напрасно она бежала. Лучше было бы остаться рабыней в Каписе, чем свободной женщиной в этом ничтожном городе Тармите. Феофилу было обидно слышать такие несправедливые речи. Он так много сделал для того, чтобы освободить эту коварную красавицу. Он унизил свое достоинство перед Хайраном. Он во всем себе отказывал, чтобы собрать нужную сумму денег и расплатиться, а она была недовольна и вовсе не ценила его жертв. Что же делать?

«Вот что надо сделать, — подумал Феофил. — Прежде всего надо найти человека, который едет в Пальмиру, и отослать Хайрану долг, чтобы он не считал его, Феофила, вором и мошенником. А потом, когда наберется какая-то сумма денег, надо будет купить Каллисфении новые наряды, и этого будет достаточно, чтобы она на какое-то время обрела покой, вела себя смирно и давала бы возможность хорошо поработать».

Первая скульптура, которую он сделал, пользуясь услугами Каллисфении, получилась удачной и понравилась жрецам. Сам Феофил остался доволен, когда закончил отделку этой скульптуры в мраморе. Этот бодисатва с лицом Каллисфении напоминал Венеру своим спокойным, значительным и необыкновенно обаятельным обликом. На этот раз Каллисфения хорошо сыграла роль богини. А дальше было все хуже и хуже. Капризы красавицы раздражали Феофила. Он давно уже перестал думать о том, что женится на ней, устроит богатый и красивый дом, наберет учеников, которые унаследуют его искусство ваятеля. Иногда он жалел о своем увлечении. Но увлечение красавицей было так естественно для скульптора. Он понимал, что это была дань его профессии. Увидев натуру, которая казалась ему совершенством, он пожелал ее увековечить в мраморе.

Настал день, когда у Феофила собралась нужная сумма денег, и он стал узнавать о купцах, которые ходят с караванами в далекие страны. После долгих поисков он нашел одного богатого купца из согдийцев, который должен был отправиться с караваном в Пальмиру. Семья купца жила в Тармите, его знали здешние вельможи и чиновники, он был человеком надежным. Феофил просил его назвать стоимость рабыни и нужную сумму отдал ему для передачи Хайрану. Вместе с деньгами он послал Хайрану письмо, в котором объяснил свое странное поведение и просил прощения за те неприятности, которые он доставил благородному человеку.

«Теперь я имею возможность расплатиться с тобой, благородный Хайран, и я прошу забыть тот несчастный день, когда это случилось, — писал Феофил. — Получилось, что ты против воли дал мне в долг большую сумму, но ты не пострадал, а боги вознаградят тебя».

Когда Феофил узнал, что согдийский купец отправился в путь, он вдруг почувствовал себя необыкновенно легко и приятно, словно какой-то груз свалился с плеч и он освободился от гнетущей тяжести. Теперь, когда Каллисфения уже не была такой кроткой и милой, какой она казалась ему прежде, он был не рад своей затее, но не мог же он отправить Каллисфению обратно в руки хозяина, который собирался ее продать. Если он, Феофил, подарил ей свободу, то это уже навсегда и никаких перемен не будет. Пусть бы она только не покидала его, пока он не сделал задуманные работы. А работ было задумано много. Нужны были скульптуры святых в каких-то сценах на барельефах, нужны были отдельные фигуры. Он задумал сложные композиции. Для них он приглашал позировать мальчиков и девочек из местных жителей.

Прошло больше года, прежде чем Феофил собрал достаточно денег, чтобы одарить Каллисфению. Он предложил ей пойти с ним в торговые ряды Тармиты и выбрать себе все самое лучшее, что ей понравится. Он предложил купить не только одежду, но и украшения, на которые она была падка. Надо сказать, что у нее было мало золотых украшений. А она любила золото и драгоценные камни.

Все предположения Феофила оправдались удивительным образом. Красавица так оживилась, так мило улыбалась, была в таком добром настроении, когда возвращалась домой с покупками, что узнать ее было трудно. Это была другая женщина. Милая и добрая. Она говорила:

— Феофил, я так благодарна тебе за твои заботы! Я так счастлива здесь, в Тармите, что никогда не покину тебя. И если ты пожелаешь жениться на мне, то я буду счастлива. Я буду терпеливо выполнять работу натурщицы, буду стоять целыми часами и никогда не пожалуюсь на усталость.

 

Феофил с улыбкой внимал речам красавицы, понимая, что это игра. Он давно уже понял, что Каллисфения всегда играет. За неимением театра она успешно играет различные роли в жизни. И при этом бывает вполне правдивой. В тот момент, когда она что-то изображает, она верит и говорит правду. На следующий день эта мысль исчезает, и все у нее выглядит по-новому. Бывает совсем наоборот.

— Я рад, Каллисфения, что доставил тебе удовольствие этими покупками. Я бы давно одарил тебя, если бы не должен был потратить так много денег на выкуп. Я знаю, что ты не считала нужным вернуть эти деньги Хайрану, но я не мог порочить свое доброе имя. Достойный человек не должен воровать, а это выглядело настоящим воровством. Слава богам, что мне удалось возвратить мой долг довольно скоро. Я надеюсь, что деньги были переданы Хайрану и он только улыбнулся.

Феофил начал новую работу и радовался доброму расположению Каллисфении.

«Нет, нет, она не коварная красавица, она испорчена условиями своей жизни. С такой внешностью она могла бы быть придворной дамой и пользоваться покровительством самого царя».

 

Феофил готов был простить ей капризы и дурное поведение. Но тут произошло новое событие, которое снова повлияло на работу скульптора.

В Тармиту прибыл сборщик податей из Каписы. Он уже объездил всю Бактрию и посетил многие города. Если удавалось собрать большие деньги от богатых купцов, ремесленников и чиновников, а также от владетелей богатых земель, то бывало и так, что часть собранных денег он оставлял на сооружение новых храмов и монастырей для буддийских монахов.

Правители Кушанского царства из рода в род покровительствовали буддийской вере и тратили огромные деньги на то, чтобы вера эта процветала среди разных народов обширного царства.

На этот раз сборщик податей пообещал главному жрецу изрядную сумму денег. А чтобы это обещание осуществилось, главный жрец пригласил сборщика податей посетить вновь строящийся богатый буддийский монастырь. Он привез гостя в тот день, когда Феофил лепил скульптуру богатой дарительницы. Снова перед ним стояла Каллисфения.

Сборщик податей похвалил работы Феофила и сказал, что считает их достойными лучших храмов кушанской столицы. Но, увидев Каллисфению, он уже потерял интерес к каменным изваяниям и пожелал встретиться с красавицей. Он попросил жреца позаботиться об этом. Как только Феофил приостановил свою работу, чтобы передохнуть и дать отдых натурщице, главный жрец тут же позвал к себе Каллисфению.

— Не скрою, мне было приятно встретить здесь красавицу гречанку, — сказал сборщик податей, глядя на Каллисфению, которая тут же решила сыграть роль скромной и милой девушки. — Не ты ли послужила моделью для мраморной скульптуры, которая украшает этот богатый буддийский храм?

— Я рада, что скульптор смог увековечить мои лик, — рассмеялась Каллисфения.

Улыбка, озарившая ее красивое лицо, была так хороша, что сборщик податей не устоял и тут же предложил ей покинуть Тармиту и вместе с ним отправиться в Капису.

— Ты достойна лучшей доли, — сказал он Каллисфении. — Быть натурщицей у скульптора может каждый, а придворной дамой может быть только очень достойная госпожа. Я уверен, что ты очень скоро станешь придворной дамой при дворе кушанского царя, но для этого ты должна покинуть Тармиту.

Каллисфения нисколько не удивилась и нисколько не смутилась. Она тут же решила скрыть свое недостойное происхождение. Ее родители погибли в цепях рабства. Сохраняя на лице кротость и простодушие, она сказала:

— Я польщена, прекрасный господин. Но род мой не очень знатный. Мой отец был чиновником, а после его смерти меня взял в свою семью почтенный дядюшка, переписчик, который и отпустил меня на время со скульптором Феофилом, добрым знакомым нашей семьи.

Она так быстро и складно придумала свою новую историю, что и сама удивилась тому, как все хорошо получилось.

— Мой дядюшка в Александрии, и если я отправлюсь в Капису, то я пошлю ему письмо с проезжим купцом. Я надеюсь, что он не рассердится и позволит мне отлучиться в Капису. Я согласна, мой господин. Только надо это сделать тайно от скульптора Феофила. Ведь он отвечает за меня перед дядюшкой и очень огорчится, когда узнает о моем отъезде.

— Отлично, — сказал сборщик податей. — Будь готова к отъезду и жди меня возле лавок ювелиров завтра в полдень. Перед тем как покинуть Тармиту, я хочу купить для тебя золотые украшения. Здешние ювелиры очень искусны. Эти украшения пригодятся тебе и во дворце Каписы.

Каллисфения ничего не сказала Феофилу о встрече со сборщиком податей. Но лицо ее сияло таким счастьем, что Феофил залюбовался ею и сказал:

— Наконец-то я вижу тебя в добром настроении, Каллисфения!

Утром следующего дня Каллисфения попросила Феофила позволить ей отдохнуть денек и заняться барельефом, для которого были приглашены юноши и девушки Тармиты. Феофил согласился, и Каллисфения была свободна. В полдень она надела свои лучший наряд, взяла золотые украшения, купленные ей Феофилом, и, оставив несколько строк на клочке пергамента, пошла в торговые ряды к лавкам ювелиров. Сборщик податей ждал ее и тотчас же повел к знаменитому ювелиру, где Каллисфения купила себе самые дорогие, самые красивые серьги, браслеты и перстни.

Они покинули Тармиту в жаркий час дня, когда большая часть людей отдыхала и улицы были пустынны. Караван сборщика податей охранялся большим отрядом вооруженных копьями воинов и производил внушительное впечатление. Каллисфении было жаль, что Феофил не видит, с каким почетом ее усадили в нарядное седло двугорбого верблюда, под белоснежным зонтиком, сделанным из лучшей хлопковой ткани. Рядом шел верблюд сборщика податей, за ним следовали слуги и целый отряд воинов. Сборщик податей, бывалый путешественник, знал, как сделать свое путешествие в пустыне удобным и не очень утомительным. Каллисфения принялась за роль знатной дамы.

В этот день Феофил отлично поработал над сложной композицией барельефа и только на закате захотел увидеть Каллисфению. В доме, где она жила, на маленьком столике с ящичком для украшений он увидел обрывок пергамента с несколькими строками на греческом языке. Он прочел:

«Не сердись, благородный Феофил. Судьба оказалась милостивой. Я имею случай стать придворной дамой в Каписе, где ты хотел увековечить мой лик. Не ищи меня, я никогда не вернусь к тебе и не буду натурщицей для скульптора. Когда я стану очень богатой и знатной, я верну выкуп и пришлю его тебе точно так же, как ты сделал это, расплачиваясь с Хайраном. Я всегда буду помнить твою доброту и благородство, Феофил.»

— Какова актриса! — рассмеялся Феофил. — Талантлива и щедра на выдумки. И как мог ее продать владелец театра в Александрии? Поистине ей уготована судьба придворной дамы. Надо думать, что она с блеском сыграет свою роль.

 

Как найти рабыню?

В письмах, которые рассылал Хайран знакомым работорговцам, он писал:

«Помнишь ли ты, друг мой, купца Хайрана? Мы виделись на невольничьем рынке Александрии…» И далее — просьба вспомнить про вавилонянку по имени Син-Нури, которую продали пираты в таком-то году в таком-то месте.

Хайран писал о том, что вавилонянки встречаются редко и потому он надеется, что человек, купивший ее, запомнил. А сам он очень интересуется судьбой этой Син-Нури и если найдет, то непременно выкупит. Хайран просил при первом же случае прислать ему ответ, а купцы и работорговцы бывают в Пальмире часто, и прислать такое письмо совсем не сложно.

Сфрагис усердно переписывала начисто эти письма. Теперь она уже писала уверенно, не боясь сделать ошибки и не страшась того, что не поймут ее письма.

Тем временем до отца Сфрагис дошло ее письмо, посланное Хайраном в Сидон. Хайран был прав, когда сделал наказ купцу, едущему в Сидон, чтобы послание это было доставлено в руки Мериона в ювелирной лавке и чтобы ни в коем случае не вздумали отдать это послание его жене.

Когда Мерион прочел письмо дочери, ему стало горько и больно от мысли, что он, отец, проявил куда меньше заботы и внимания к своей дочери, чем Хайран, совершенно чужой человек. Ему было стыдно, что ответить ему нечего, потому что он все еще не собрался поговорить с женой об этом деле. А без этого разговора он ничего не мог сделать, у него не было денег и нечего было продать. К тому же для поисков было необходимо выехать в дальние большие города, где есть невольничьи рынки и где можно было бы поговорить с работорговцами.

Когда Мерион решился наконец забрать у жены драгоценности, которые были ему нужны, он твердо решил, что не отступит, пока не получит необходимое и пока не выполнит свой долг перед бедной Син-Нури и дочерью Сфрагис.

Выбрав благоприятный момент, Мерион рассказал жене, что ему предстоят долгие и трудные поиски Син-Нури. Он сказал, что больше не может жить с мыслью о том, что он ничем не помог ни жене, ни дочери и даже не попытался искать Син-Нури в течение целого года, с тех пор, как он узнал, что есть хоть малейшая надежда ее найти.

— И ты надеешься найти эту женщину и привести ее в наш дом; — злобно спросила жена. — Вначале ты хотел заняться Сфрагис и, конечно, собирался отдать ей все свое достояние и оставить нищими наших детей. Но ты сам знаешь, как я люблю детей. Я не позволю их грабить и оставлять в бедности. То, что хранится у меня, — всё для них. Ты сам видишь, что я во всем себе отказываю. Я не покупаю дорогих нарядов, не ношу золотых украшений. Не думаю, чтобы где-либо на свете жена искусного ювелира была так обездолена, как я. А ведь я люблю тебя, Мерион.

Сквозь всхлипывания, обливаясь слезами, коварная женщина угрожала, умоляла, отказывалась отдать драгоценности. Но на этот раз Мерион был непоколебим. Он потребовал немедленно открыть ларец с браслетами и серьгами, которые стоили больших денег, потому что были украшены отличными рубинами и изумрудами. К тому же они были очень искусно сделаны и изумляли тонкой ювелирной работой.

— Ты отдашь мне все, что потребуется для этого дела, и я поеду в Александрию, в Пантикапей, в Мерв, в Балх — куда угодно поеду и буду искать несчастную Син-Нури. Наши дети не будут голодными, не будут нищими. Я достаточно поработал на своем веку. Но я не намерен сейчас готовить приданое дочерям, которые еще так малы, что нуждаются лишь в еде и мягкой постели. Я потрачу все свое достояние, чтобы выполнить долг перед Сфрагис и ее матерью. Видит бог, я им очень задолжал! И ведь это произошло по причине моего малодушия и но причине твоего злодейства. Если ты будешь мне мешать в этом деле, я займу деньги и поеду. Но когда вернусь, не скажу тебе. А мое покровительство нашему дому очень пошатнется.

— Я нисколько не боюсь того, что пошатнется твое покровительство нашей семье, — ответила жена. — Но я не хочу, что-бы ты тратил деньги понапрасну. И потому я сообщу тебе тайну, которую хранила долгие годы, потому что считала, что выше всего — благополучие моей семьи. В первый же год моего пребывания в этом доме случилось так, что в твое отсутствие в наш дом прибыл заезжий купец и спросил о тебе. Узнав, что тебя нет и что я хозяйка дома, он подал мне послание. Поскольку я не смогла его прочесть и очень хотела узнать, что написано в этом письме, я попросила его прочесть. Увы, я не училась грамоте, и мне это недоступно. Он прочел и оставил его мне. Я назвалась твоей сестрой.

— Говори скорей, что ты там прочла, злобное существо!

— Потише! Не оскорбляй меня, а то не расскажу! Я уже не помню сейчас подробностей, но запомнила самое главное. Син-Нури писала, что жива, что живет у римского вельможи в Александрии. Что если ты, Мерион, не пожалеешь денег на выкуп, то сможешь освободить ее из цепей рабства. Но если ты посчитаешь, что это слишком дорого, то можешь забыть ее, но непременно займись поисками дочери, Сфрагис, которая, возможно, тоже где-нибудь в Александрии. А может быть, где-нибудь в другом месте… Она просила привезти драгоценности для выкупа…

— Куда ты девала это письмо? Есть ли предел женскому коварству? — закричал Мерион. — Немедленно отдай мне это письмо! Боже мой, прошло уже девять лет с тех пор, как было прислано это письмо! Бедная Син-Нури решила, что я негодяй. И она была права. Что мне делать?..

— Я не могу дать тебе этого письма. У меня его нет. Заботясь о благополучии нашей семьи, я его порвала.

 

— Что ты наделала! Как ты могла! В страхе, что я потрачу деньги на выкуп, ты сотворила злодейство, равного которому нет на свете! Ты причинила такие страдания невинным людям. Жила припеваючи, в полном довольстве, в то время как несчастные рабыни голодали, мучались от болезней, страдали от сознания, что некому им помочь. Как перенести это несчастье? Когда я считал их погибшими, убитыми, я долго плакал о них, но я был бессилен. А теперь, когда я знаю, что сам виноват в их несчастье, как мне жить на свете?!

Впервые в жизни Мерион не сдержался, стал кричать, громко рыдал, рвал на себе волосы. Лицо его налилось кровью и так изменилось, что его нельзя было узнать. Вбежали дети. Они стали кричать и плакать, цепляясь за подол матери. А Мерион в исступлении кричал:

— Злодейка! Грабительница! Убийца!

Трудно сказать, чем бы кончилось это объяснение, если бы жена Мериона в порыве гнева не вытащила свои ларцы с драгоценностями и не швырнула их к ногам мужа.

— Я покину твой дом. Я уведу с собой детей. Я пойду к судье Силона и потреблю отобрать у тебя все, что нам положено, раз ты отказываешься от нас.

— Иди к судье! — закричал Мерион. — Если он справедлив, то накажет тебя, тяжко накажет за твое злодейство. А пока вспомни, где искать дом римского вельможи. Вспомни сейчас же!

— На берегу моря. — пролепетала сквозь слезы жена Мериона, утирая лица плачущих детей.

Мерион собрал ларцы с драгоценностями, пошел в свою ювелирную лавку и поручил помощнику найти покупателей, чтобы кое-что продать. Затем он засел за письмо к дочери, Сфрагис. Он, не таясь, рассказал ей правду о злодействе мачехи, Посетовал на то, что случилось такое несчастье, покаялся в том, что связал свою судьбу с такой ничтожной женщиной, и просил Сфрагис сообщить ему поскорее, сможет ли она прибыть в Александрию, и если сможет, то они встретятся у знакомого ювелира на улице, прилегающей к базару. Кривая маленькая улочка, справа от торговых рядов ювелиров, а там небольшой дом с левой стороны.

Мерион был сокрушен признанием своей жены. Он был унижен и не видел для себя спасения, потому что не мог ее выгнать. Он должен был помнить о своих детях, которые нуждаются в ее заботах и которых она бы не оставила, если бы он ее выгнал. «Какой я несчастный! — повторял Мерион. — Я великий грешник, но видит бог, я не мог предвидеть такое».

Целыми днями и целыми ночами Мерион не переставал думать о судьбе Син-Нури, Теперь, когда уже можно было отправиться в Александрию, он с ужасом думал о том, что, может быть, уже опоздал. Ведь прошло уже девять лет с тех пор, как написано письмо. За это время Син-Нури могла погибнуть. Он вспоминал рассказы Сфрагис о том, как она голодала и как ждала чуда. Бедная девочка была уверена, что отец будет ее искать и выкупит. И она не дождалась. Если бы не благородный Хайран, то Сфрагис уже не было бы в живых. Время мчится. А ведь прошло двенадцать лет. Целая вечность!

Мерион ждал письма от Сфрагис, но с трудом представлял себе, как ему удастся найти Син-Нури, когда неизвестно имя вельможи, у которого она жила, неизвестно, где его дом. Эта злодейка, эта великая грешница запомнила лишь, что в письме сообщалось о богатом доме римского вельможи на берегу моря. А ведь Александрия так велика! За эти годы, должно быть, многое изменилось, построены новые дома. И римский вельможа мог покинуть город, покоренный римлянами, и вернуться в Рим. Тогда все пропало. В Риме уже не сыскать Син-Нури.

* * *

Когда Сфрагис получила письмо отца, она была потрясена злодейством мачехи. Она тотчас же показала это письмо Хайрану и прочла на его лице изумление, гнев, возмущение.

— Бедная Сфрагис! Как же случилось такое? Если бы мачеха отдала письмо отцу, то вы были бы избавлены от всех горестей и несчастий. Хорошо, если твоя мать перенесла все лишения рабства и жива. Тогда мы ее спасем, мы ее выкупим. Не беспокойся, Сфрагис, у меня есть деньги. Я выкуплю твою мать, и она будет жить в нашем доме. А твоего отца мне искренне жаль. Он слишком доверчив и слишком мягок, А с такой тигрицей нужно и самому быть тигром. Пиши отцу о том, что мы с тобой встретим его в Александрии, и, если Син-Нури жива, мы найдем способ вызволить ее из рабства. Как ты думаешь, Сфрагис, что сказала бы Байт в таком случае?

— Она бы сказала, Хайран, что ты добрейший и благороднейший из людей и все, что ты делаешь, прекрасно! Спасибо тебе, Хайран! Всю жизнь я буду твоей должницей и никогда не расплачусь. Но я буду очень стараться.

Сфрагис пыталась сдержать слезы и не выдавать своего страха перед будущим. Все это время, пока она мечтала о встрече с матерью, она была уверена, что мать жива. Она не сомневалась в этом, А сейчас, когда она узнала, что ее нужно искать в Александрии, она вдруг испугалась и стала думать о самом ужасном. Ей не верилось, что возможно такое счастье, что через много лет к ней вернется ее мать, с которой она рассталась маленькой девочкой.

«Жалкая наша судьба, — думала Сфрагис, — Мы были в одном городе и не знали об этом. Если бы мы были рядом, нам было бы легче переносить все страдания, все муки. Мне было тяжко, а бедной моей матери было еще тяжелей. Все эти годы она оплакивала меня, боясь за мою жизнь, ждала вестей от отца… Как все это страшно!..»

Хайран видел тревогу и страх Сфрагис и старался ее утешить. У него была возможность отправить девушку в Александрию со знакомыми купцами. Однако он решил, что будет ее сопровождать, хотя бы для того, чтобы на месте помочь. Он уже знал, какие трудности предстоят в таком сложном деле. — Не тревожься, девочка, — говорил он Сфрагис, мы уже близки к радостному дню встречи. Право же, твои дела устроились лучше, чем наши, когда мы с Байт отправились на поиски Забды и моего брата. Мы ничегошеньки не знали о них, кроме того, что они должны быть в этой Каписе.

— Все верно, — соглашалась Сфрагис, — но как мне обидно, все могло сложиться по-иному, если бы в это дело не вмешалась мачеха! Благородный Хайран я и представить себе не могу, что было бы со мной, если бы ты не выкупил меня. Боюсь, что меня бы уже не было на свете. Не беспокойся, я больше не позволю себе ни слез, ни причитаний. Я буду заниматься делом.

Настал день, и они получили письмо от Мериона, в котором он сообщил о дне своего прибытия в Александрию. Было решено выехать немедленно, тем более что Хайран задумал кое-что купить в Александрии, пополнить свои лавки прославленными стеклянными изделиями александрийских мастеров. Он хотел также купить там слитки золота для ювелирных изделий и, по возможности, драгоценные камни, которыми торговали александрийские купцы. С тех пор как появилась Сфрагис в доме Хайрана, пальмирский купец все больше втягивался в сложные торговые дела. Это давало ему возможность отвлечься от печальных мыслей о своей дочери Байт.

Пальмирские купцы были связаны с Александрией множеством торговых сделок. Караваны шли непрестанно. Не стоило труда найти караван на самый ближайший день и присоединиться к нему. У Хайрана на этот случай не было товаров для Александрии, и он отправился почти без поклажи. Ему и не понадобилось брать с собой в дорогу старого погонщика верблюдов, который обычно сопровождал его повсюду. На этот раз Хайран и Сфрагис были гостями в чужом караване.

Никогда еще Хайран не видел Сфрагис такой печальной, какой она была и этом путешествии. С тех пор как она появилась в доме Хайрана, у нее была одна забота — никогда не показывать своей печали. Она старалась всегда быть веселой, постоянно расспрашивала Хайрана о его делах, сама рассказывала о событиях, происшедших в его доме, А вот сейчас она не смогла себя сдержать. Страх перед неизвестным мучил ее и не давал покоя. Она даже не радовалась тому, что увидит своего отца, что сможет с ним поговорить, не опасаясь мачехи. Она должна бы порадоваться тому, что ее отец встретится наконец с Хайраном и, как она думала, непременно полюбит его. Мысль о матери, о том что ее может не оказаться в богатом доме неизвестного вельможи, страшила ее.

Но вот настал день, когда караван вошел в ворота древней Александрии.

 

Печальная история Син-Нури

В тот день, когда жена Мериона была разлучена со своей дочерью Сфрагис, в тот самый день она была увезена работорговцами в Александрию. Не ведая о том, что в этом городе останется ее дочь, она с ужасом думала о том, что будет, если ее оставят здесь, если ее купят в прислужницы для богатою дома, а дочь отправят далеко. Внешность ее была очень привлекательна, и уже на следующий день, как только она очутилась на невольничьем рынке, ее тут же купили для богатого дома римского вельможи. В этом доме было множество рабов, женщин и мужчин, купленных на этом рынке. Но, по всей видимости, Син-Нури пришлась по вкусу молодой красивой хозяйке, и благородная вавилонянка стала экономкой.

— Тебе оказана большая честь, — сказала красавица Камилла своей рабыне Син-Нури. — Я не стану унижать тебя черной работой. Я вижу, ты достойна доверия и сможешь быть хорошей экономкой в моем доме. Откуда ты, женщина?

Син-Нури расплакалась и долго не могла ответить на вопрос хозяйки. Она не знала, нужно ли ей сказать правду о себе, отнесется ли та с уважением к ней как к человеку, который только вчера потерял свою свободу. И потерял не во время великого бедствия, когда покорен мирный город и свободные люди попадали в рабство. Она так случайно, так неожиданно оказалась рабыней! Лучше всего рассказать правду.

— Еще два дня назад я была женой богатого ювелира из Сидона и вместе с дочерью, семилетней Сфрагис, путешествовала на корабле, любуясь морскими далями. А сегодня я уже вещь, которая принадлежит тебе, благородная госпожа. Пираты продали меня с дочерью работорговцам. Я не знаю, куда девалась моя дочь. Не знаю, увижу ли ее когда-нибудь. Со мной случилось великое несчастье. Непоправимое несчастье…

— Почему же! — воскликнула Камилла. — Ты не права! Уже одно то, что ты оказалась в моем доме, принесет тебе счастье. Ты не будешь голодать. Тебя никто не унизит, не оскорбит. От тебя только потребуют хорошей работы. А дочь свою ты найдешь. Напиши мужу, чтобы он искал ее. Я помогу тебе найти людей, которые поедут в твой город Сидон. А ты постарайся быть внимательной к своим обязанностям. О них тебе расскажет моя старая тетка, которая ведает хозяйством в моем доме и следит за порядком.

Старая Дидона обстоятельно рассказала Син-Нури, как вести хозяйство, познакомила ее со слугами и служанками и предупредила, что за ними нужно следить и держать их в строгости, иначе они распустятся и разорят весь дом. А если разорят, отвечать будет не кто иной, как Син-Нури, экономка.

Син-Нури была польщена доверием, но столько забот и тревог свалилось на ее плечи, что она предпочла бы сама быть служанкой и чтобы кто-то другой думал обо всем, что происходит в этом большом богатом доме.

С первого же дня выяснилось, что забот так много, что до поздней ночи некогда и подумать о себе. Каждый день гости и заботы о пышном убранстве стола, о разнообразной вкусной еде. Нужно было хлопотать о том, чтобы были хорошо одеты слуги, прислуживающие за столом, чтобы комнаты были прибраны, чтобы в вазах благоухали свежие цветы. То и дело госпожа вызывала к себе Син-Нури и давала новые распоряжения, забыть которые было просто опасно. Красавица Камилла была приятной и приветливой женщиной, но, как и всякая молодая госпожа, она была капризной, вспыльчивой и беспечной. Син-Нури вскоре убедилась, что вследствие своего беспечного нрава госпожа многое забывает, у нее часто меняются желания и потому она бывает несправедливой. Она может потребовать того, о чем прежде не говорила, и удивиться чему-либо такому, о чем строго наказывала. Надо было привыкнуть ко всему этому, чтобы не потерять голову и не попасть в скверную историю. Старая Дидона нисколько не управляла домом. Она говорила о том, что управляет, а заботы предоставляла экономке. И Син-Нури завертелась в таком водовороте, что некогда было думать ни о своей судьбе, ни о судьбе дочери. Поздно ночью, укладываясь спать в своей маленькой каморке, Син-Нури мысленно сочиняла письмо домой и думала о том, что завтра она его напишет и попросит госпожу помочь ей отправить это письмо в Сидон.

Син-Нури была свободна, занимаясь хозяйством в доме, но она не имела права покинуть дом ни на один час. Заниматься своими делами она и вовсе не имела права. Тем более она не имела права где-либо работать, чтобы получить сколько-нибудь денег и, может быть, откладывать их для выкупа.

Если бы Син-Нури рассказала о своей жизни в доме римского вельможи рабыне, которая возделывает землю в долине Нила или прикована к жерновам и не имеет права разогнуться, спрятаться от знойного солнца, она бы услышала странные слова. Ей бы сказали: «Какое счастье выпало на твою долю! Ты не голодаешь. Ты живешь в тепле и чистоте. Тебя не бьют и не называют собакой. С тобой обращаются, как с порядочным человеком. Мало того, ты сама распоряжаешься служанками. Ты экономка в богатом доме и недовольна?»

Син-Нури не голодала и не страдала от побоев. Но она была несчастна. Она понимала, что если ее не выкупят, то ей уготовано рабство на всю жизнь, до последнего вздоха. Когда она была свободной и жила в своем доме, она нередко слышала о рабах-вольноотпущенниках, которые смогли накопить достаточно денег, чтобы купить себе свободу. Но здесь ей не давали денег. Она была постоянно занята заботами о доме. Ей нельзя было заработать, даже если бы она хотела трудиться постоянно, не отдыхая, не останавливаясь. Она думала об этом каждый день и каждый час. И все же прошло полгода, прежде чем Син-Нури собралась написать письмо в Сидон. У нее не было свободной минуты и не было случая, чтобы она могла спокойно сесть за письмо и подумать, как лучше рассказать мужу о своем несчастье.

Когда Син-Нури отдала свое письмо госпоже, та сказала, что непременно отошлет его в Сидон со знакомым купцом. Она положила письмо в один из своих многочисленных ларчиков и спросила:

— Ты просишь о том, чтобы тебя выкупили, или заботишься о дочери?

— Сейчас я прошу только о дочери. Поймите, как я несчастна. Моей маленькой Сфрагис всего семь лет. Как легко ее обидеть. Мое сердце разрывается от печали!

Камилле стало жалко рабыню, и она сказала ей, что, если станет известно, где находится ее дочь, она, пожалуй, купит эту малютку и пусть тогда мать с дочерью живут в ее доме и благоденствуют.

В эту минуту Камилла говорила совершенно искренне.

Она была очень богата, ей ничего не стоило выполнить свое обещание. Но беда в том, что она была слишком занята собой, своими нарядами и своими украшениями. Она очень заботилась о том, чтобы понравиться гостям, произвести впечатление женщины необыкновенной, не только красивой, но и умной. Она тут же забыла о письме Син-Нури и не отправила его. Прошло много дней, в этот ларец были сложены другие вещи. Письмо бедной Син-Нури оказалось на дне ларчика и никогда более не попалось на глаза госпоже. А рабыня ждала ответа, ждала каждый день и каждый час. Иногда ей удавалось выйти за ворота дома на одну минутку, тогда она смотрела по сторонам, нет ли Мериона. Она была уверена: если он получил письмо, то должен примчаться сюда. Она ему подробно написала, где искать этот дом, назвала имя господина и сообщила, что госпожа добра к ней и не выгонит его, если он придет по такому важному делу.

Дни шли за днями, а ответа не было. Не было и Мериона. А ждать становилось все труднее и труднее. По ночам Син-Нури мучили страшные сны. Ей снилась маленькая Сфрагис, которую уносили куда-то работорговцы. Как-то Син-Нури осмелилась спросить госпожу:

— Как ты можешь сомневаться, ничтожная женщина! — ответила грубо и неприветливо Камилла и вся покрылась алой краской: она вспомнила, что не выполнила просьбу рабыни и письмо где-то у нее, но где, в каком ларце?..

Надо сказать, что госпожа хотела найти письмо. Она в тот же день принялась его искать в своих многочисленных ларчиках. Вытаскивала куски пергамента, обрывки папируса, ненужные вещи. Письмо не нашлось, а признаться в этом рабыне было унизительно.

Прошло еще полгода, прежде чем Камилла, видя печальную и нередко в слезах Син-Нури, предложила рабыне снова написать письмо, чтобы дать его одному знакомому купцу. Может быть, тот, первый, потерял послание? Бывает и так…

— Ведь муж твой не оставил бы без внимания твое письмо, если бы прочел, как ты думаешь? — обратилась она к Син-Нури.

— Он бы примчался сюда, госпожа. Мало того, он бы привез тебе прекраснейшие изделия из золота и драгоценных камней. Я вижу на тебе много дорогих украшений, но таких, какие делает Мерион, у тебя нет.

— Как ты думаешь, госпожа, человек, которому дали мое письмо, доставил его? Это хороший человек? Он не мог обмануть?

— Что ты говоришь! — загорелась Камилла. — Пиши немедленно новое письмо, я отдам его в верные руки. Напиши, что ты просишь захватить с собой кольца, браслеты и серьги. Все лучшее я куплю у него. А может быть, и отдам тебя взамен. Кто знает…

С какой надеждой писала это письмо Син-Нури! Ей казалось, что свобода вот-вот придет к ней. Ее принесет Мерион. Нужно только, чтобы он получил от нее весточку и знал, куда надо ехать.

«Приезжай скорее, благородный Мерион, — писала Син-Нури, как только ты вызволишь меня из рабства, я вместе с тобой стану искать нашу малютку Сфрагис. Я так тоскую о ней! И тебя постоянно вижу во сне…»

Син-Нури просила мужа захватить с собой драгоценности, все лучшее, что он когда-либо сделал. И он получит взамен свою Син-Нури, а вместе они очень скоро найдут Сфрагис, «Умоляю, поспеши!»

Это письмо, залитое слезами, Камилла и в самом деле отдала одному купцу, который должен был побывать в Тире, в Сидоне и в Пальмире. Она просила его непременно отдать в руки Мериона это письмо. Сейчас она уже беспокоилась не о рабыне, а скорее о том, чтобы получить украшения, сделанные искусным ювелиром. Но случилось так, что купец побывал в Пальмире и в Тире, а в Сидон не заехал — оказалось, не нужно. И письмо осталось у него. Ему не хотелось огорчать знатную покупательницу. Он не сказал ей о том, что не передал письма. Он решил передать его в другой раз. Но поездки в Сидон у него не было в течение целого года, и мольбы бедной Син-Нури не дошли до Мериона.

А Син-Нури ждала. Она трудилась неустанно и очень старательно. Старая Дидона не имела случая побранить ее, Камилла была ею довольна. Однако она удивлялась, почему эта красивая рабыня так неутешна, И еще удивлялась тому, что Мерион не ответил на письмо жены.

* * *

Когда пошел третий год пребывания Син-Нури в доме римского вельможи, случилось так, что собрался и Сидон тот самый купец, который хранил у себя письмо рабыни, Он его не читал, не зная чье это письмо. Он думал это письмо знатной госпожи Камиллы, которая нередко покупала у него дорогие вещи. Он был честным человеком и помнил о просьбе богатой покупательницы. Он взял с собой злосчастное письмо, привез его в Сидон и в первый же день по прибытии разыскал дом Мериона. Ювелира не было дома, а жена его была так приветлива, что сразу же внушила доверие купцу. Она попросила его прочесть письмо, чтобы скорее сообщить Мериону новости. Узнав, о чем писала Син-Нури, миловидная женщина чуть не лопнула от злости. Она тут же сообразила, что не надо называть себя женой, лучше назвать себя сестрой. Она поблагодарила купца, сказала, что немедля передает письмо брату и все будет сделано.

— Как хорошо, что ты доставил нам это письмо, добрый человек! — сказала плутовка.

Как только незнакомец покинул дом Мериона, злодейка, не раздумывая, порвала в клочья письмо и бросила его в очаг. Она была уверена, что поступила справедливо. Смешно было бы тратить деньги на поиски девчонки и отдавать все драгоценности на выкуп Син-Нури. «Что тогда будет со мной? — подумала она. — Не отдавать же мне моего Мериона в руки неведомой Син-Нури. Должно быть, она великая грешница, если боги так наказали ее».

Покинув дом Мериона, купец из Александрии долго размышлял над письмом Син-Нури. Ему было горько от мысли, что бедная женщина напрасно ждала вестей больше года. «Но теперь все будет хорошо. Сестра Мериона так добра и заботлива, она сейчас же передаст письмо брату, и Син-Нури будет довольна».

 

Встреча в Александрии

Прошло двенадцать лет с тех пор, как молодая красивая рабыня вавилонянка Син-Нури попала в дом римского вельможи. Все эти годы она была экономкой. Все эти годы она усердно трудилась и угождала господам. И все эти годы она не теряла надежды встретить своих родных, снова увидеть маленькую Сфрагис и Мериона. Когда мысли о них были особенно печальны, когда ее преследовал страх, что Сфрагис голодает, что ее избивают жестокие люди, и сердце сжималось от боли, она старалась себя утешить. Она говорила себе: «Сфрагис так прелестна, так смышлена и весела, ее пожалеют и накормят. Даже работорговцы имеют сердце. Ведь у них тоже растут дети».

Годы шли, и печаль словно съедала душу Син-Нури. На глазах у хозяев рабыня так быстро старилась, что, равнодушные к судьбе невольницы, они все же удивлялись. Камилла нередко спрашивала Син-Нури, почему она так худеет?

— Ведь я не прячу от тебя еду. Ешь сколько хочешь, говорила госпожа.

— Ты добра ко мне, — отвечала с поклоном Син-Нури, — я благодарна за все, но, видит бог, мне ничего не надо. Жизнь мне не мила. Я жду смерти. Когда я вижу в зеркале свои седые волосы и мертвые глаза, я думаю, что прожила уже долгую жизнь и мне пора на покой.

В тот день, когда Сфрагис вместе с Мерионом и Хайраном прибыли в Александрию, Син-Нури была уже так слаба и немощна, что попросила у Камиллы разрешения прилечь и несколько дней не работать. Она не призналась госпоже, что давно уже задыхается от кашля и что много раз шла горлом кровь. Госпожа догадывалась о болезни своей рабыни и разрешила ей полежать. Син-Нури осталась в своей каморке со своими печальными мыслями.

А в это время Сфрагис и Мерион искали дом богатого римского вельможи, имя которого было им неизвестно. Вместе с Хайраном они заходили в роскошные виллы, спрятавшиеся в зелени садов. Мерион, придя к господину, владеющему богатым поместьем, предлагал свои ювелирные изделия, а потом справлялся, нет ли в доме рабыни по имени Син-Нури.

В другом случае к привратнику обращался Хайран. Одарив стража монетой, купец спрашивал о рабыне Син-Нури и, получив отрицательный ответ, разочарованный, говорил, что, видимо, их усилия напрасны. Ведь прошло так много лет. Римский вельможа мог давно покинуть Александрию.

Как-то после неудачных поисков, когда Сфрагис была особенно угнетена, Хайран спросил Мериона:

— Повтори, Мерион, все, что рассказала тебе жена. Повтори все слова. Может быть, ты что-то упустил. Чтобы найти неизвестного вельможу, надо хоть что-нибудь знать о нем.

— Богатый дом на берегу моря — вот все, что было сказано о нем. Да, вот еще: после долгой перебранки, когда я в гневе чуть было не убил ее, она крикнула, что в письме было имя госпожи — Камилла. Но это нисколько не лучше, чем имя рабыни.

— Ты не прав! — закричал Хайран. — Имя госпожи должен помнить каждый привратник, а имя рабыни он может забыть или просто не знать его.

Весь следующий день они заходили в богатые дома, раскинутые вдоль берега моря, и спрашивали, можно ли видеть госпожу Камиллу, и неизменно получали ответ, что здешняя госпожа имеет другое имя.

Сфрагис и Мерион побывали во всех домах, где можно было искать Син-Нури. Оставался только один моря, куда они не успели зайти. Уже не было никаких надежд, и Сфрагис расплакалась от отчаяния и печали. Все время она старалась не думать о мачехе, которая была виновницей их несчастий, но мысли девушки возвращались в дом отца, и она снова вспоминала розовое лицо с ямочками на щеках и плутоватые томные глаза мачехи. Она представила себе, как эта женщина бросает в очаг залитое слезами письмо матери, и сердце ее сжималось от боли. «Как же она коварна, — думала Сфрагис. — как жестока и жадна, если совершила злодейство только для того, чтобы предотвратить траты на выкуп несчастной Син-Нури! Боги породили настоящее чудовище с обликом приятной женщины. Зачем?»

Думая об этом. Сфрагис все больше восхищалась благородством и щедростью Хайрана. Она была рада, когда Мерион, всегда молчаливый и нерешительный, высказал Хайрану свое восхищение и благодарность.

— Ты спас мою Сфрагис, Хайран, и я твой вечный должник. Распорядись мною как хочешь. Если я смогу сделать для тебя что-либо хорошее, я буду счастлив.

Слушая Мериона, Хайран думал о том, что отец Сфрагис добрый и честный человек, но так неудачлив и нерешителен, что постоянно находится в бедственном положении. И как осудить его за дурные поступки второй жены? Он не виноват. Как можно было предвидеть все козни, какие принесет в дом новая жена — приветливая, веселая и внешне очень покладистая? «Бедный Мерион!»

Они подошли к дому, скрытому в густой зелени сада, и постучались в калитку. Сонный привратник спросил, что им угодно, и, когда Мерион нерешительно назвал имя госпожи Камиллы, привратник распахнул калитку и сказал, что госпожа дома.

— Скажи, добрый человек, — попросила Сфрагис, — есть ли в вашем доме рабыня по имени Син-Нури?

— Есть у нас экономка Син-Нури, — ответил привратник и, не глядя на обомлевших и потерявших дар речи людей, позвал слугу и приказал сообщить госпоже, что к ней пришли люди издалека.

— Откуда ты знаешь, что мы издалека? — поинтересовался Хайран.

— Здешние ни о чем не спрашивают, они всё знают, — рассмеялся привратник. — Скажите же, откуда приехали, и я сообщу госпоже Камилле.

— Скажи — из Сидона, — попросил Мерион.

Он тронул плечо Сфрагис и знаком показал, что надо держаться.

— Сейчас мы увидим мать, — прошептал он.

Отойдя от Сфрагис, он смахнул слезу и сказал Хайрану:

— Вот мы и дождались!

На дороге показались две женщины. Одна из них высокая, красивая, в одежде из дорогой шелковой ткани, а другая — маленькая, худенькая и совершенно седая. В ее облике ничто не напоминало Син-Нури, и Мерион был озадачен. Может быть, ее еще не позвали? А может быть, госпожа хочет узнать, для чего они пришли…

Прежде чем госпожа обратилась к ним с вопросом, седая женщина бросилась к Мериону и, обливаясь слезами, сказала лишь одно слово:

— Поздно!..

В это мгновение к ней бросилась Сфрагис.

— Мама, мамочка, ты не узнаешь свою Сфрагис? Я твоя Сфрагис, твоя маленькая дочка! Это меня увели работорговцы. Посмотри мне в глаза.

Она обняла мать, гладила ее седую голову и сквозь всхлипывания, повторяла:

— Мама, мамочка! Красивая вавилонянка Син-Нури! Как я счастлива! Мы встретились, все будет прекрасно.

— Все будет прекрасно! — повторила Син-Нури и закашлялась. Она долго не могла остановить свой кашель, и все смотрели на нее и ждали.

— Кто из вас желает поговорить о деле? — спросила Камилла, которой надоели эти слезы и причитания.

Она решила продать рабыню, как только услышала, что пришли люди из Сидона. Син-Нури была неизлечимо больна. Камилла видела это, и ей хотелось от нее избавиться. К тому же, услышав имя Мериона, она вспомнила давний разговор о драгоценностях и подумала, что кое-что возьмет за эту несносную Син-Нури. «Если, живя в такой роскоши, распоряжаясь всеми припасами дома и слугами, эта Син-Нури умудрилась заболеть неизлечимой болезнью, то чего можно ждать от такой рабыни?» Так думала Камилла, обращаясь к Хайрану, который показался ей наиболее симпатичным. «Мерион стоит молча, тараща глаза на свою Син-Нури, а Сфрагис, эта девчонка, которой тогда было всего семь лет, потеряла голову. И как только она узнала свою мать в этой несчастной седой старушке?» — размышляла Камилла без всякого чувства жалости.

Хайран тут же начал переговоры о покупке рабыни. Мерион понял, что сию минуту можно решить этот вопрос. Он подошел к Камилле и Хайрану.

— Благородная госпожа! Письмо, посланное мне женой несколько лет назад, дошло до меня только сейчас. Я привез с собой хорошие вещи и думаю угодить тебе, госпожа. Они со мной, и, если тебе угодно, я покажу.

— Я предлагаю всем войти в дом, — сказала громко Камилла и пошла рядом с Мерионом, который очень заинтересовал ее. Ей не терпелось узнать, что он предложит ей за эту неизлечимо больную рабыню.

Син-Нури увела Сфрагис в свою каморку, а, Мерион и Хайран пошли в покои госпожи. Когда Мерион вытащил из-за пояса заветный мешочек и стал извлекать содержимое, сердце Камиллы забилось от радости. Син-Нури была права. Такой тонкой, такой изысканной ювелирной работы она никогда не видела. Мерион покорил своим мастерством капризную госпожу Камиллу.

Он положил на стол отличный золотой браслет с рубинами, несколько колец с хорошими камнями и серьги, каких госпожа никогда не видела. Они были сделаны по образцу старинных изделий греческих ювелиров. На золотом лунном серпе стояла колесница в упряжке с богиней Афродитой. На тонких золотых цепях свешивались маленькие золотые амфоры, такие изящные и красивые, что хотелось смотреть на них бесконечно. Это была редкостная работа.

Камилла загребла все это, прикрыла рукой, и, глядя на Мериона смеющимися глазами, сказала, что с трудом расстанется со своей любимой рабыней. Но ведь она давно знала, что Син-Нури должна вернуться к своему мужу и дочери. И она отпускает Син-Нури.

— Надо тебе сказать, Мерион, — говорила Камилла, я всегда относилась с доверием к Син-Нури. На ней был весь мой дом. Мало того, я говорила ей, что если она найдет тою дочь, то я готова купить малышку, чтобы они имеете жили в моем доме. Но это не осуществилось. Теперь вы нашли друг друга, и я не могу мешать нашему счастью.

Госпожа поднялась и дала понять гостям, что больше им здесь делать нечего. Мерион и Хайран покинули покои Камиллы и попросили служанку позвать Син-Нури и Сфрагис. Они покинули дом римского вельможи, когда Син-Нури уже с трудом стояла на ногах. К счастью, лавка знакомого Мериону ювелира находилась неподалеку, и они смогли дойти до нее, бережно поддерживая Син-Нури с обеих сторон. Сфрагис и Мерион вели Син-Нури под руки, но им часто приходилось останавливаться, потому что Син-Нури задыхалась от кашля.

Хайран, глядя на это печальное зрелище, думал о Петехонсисе. Он решил искать его в коптском монастыре, где египетский лекарь хотел устроить лечебницу для бедных коптов. Как только они пришли в дом ювелира и расположились там, Хайран рассказал Сфрагис о своем намерении полечить Син-Нури, прежде чем все они тронутся в обратный путь.

— Все будет так, как я обещал, — сказал Хайран Сфрагис. — Мы увезем с собой Син-Нури в Пальмиру, а Мерион будет нас навещать. К счастью, Сидон и Пальмира совсем близко расположены.

В глазах Сфрагис Хайран прочел такую благодарность, что без всяких слов понял, как нужна сейчас помощь бедной девочке. Он подумал: теперь, когда нашлись отец и мать, ничего, в сущности, не изменилось. Одни горести. Больной, умирающей матери негде голову преклонить, а отец мечется между любимой им первой семьей и нелюбимой — второй.

Син-Нури обрела дар речи лишь после того, когда хозяйка дома предложила ей выпить горячего молока. Кашель немного утих, и можно было поговорить с дочкой, полюбоваться ею.

— О боги, как ты прекрасна, моя Сфрагис! Какое счастье обнять тебя, моя девочка! Какая ты большая! Какая умная и красивая! Боги милостивы! Они подарили мне самую большую радость. Все эти годы я радовалась, когда видела тебя во сне. Но ты всегда была маленькой Сфрагис. И видела я тебя только в руках работорговца, когда он уносил тебя с корабля, плачущую. Сердце у меня сжималось от горя. Но я готова была терпеть эту боль бесконечно, только бы увидеть тебя, моя девочка.

— Мы никогда теперь не расстанемся, мы будем рядом, — утешала ее Сфрагис. — Добрый Хайран пошел искать лучшего на свете египетского лекаря Петехонсиса. Этот удивительный лекарь может вылечить от самой тяжелой болезни. Ты будешь здорова, Син-Нури.

Они снова обнимались, снова целовались, а Мерион, глядя на них, украдкой смахивал слезы, чтобы женщины не видели его страданий. Он еще не рассказал Син-Нури о своей новой семье, о том, что она не может жить в своем прежнем доме. Он не находил слов для объяснения и молчал, прислушиваясь к разговору матери с дочерью.

— А ведь мы поедем в Пальмиру, — сказала весело Сфрагис. — Хайран зовет нас в свой богатый дом, и мы не откажемся. Отец еще не устроил свои дела в Сидоне и поедет туда, а мы подождем его.

«Как умна наша Сфрагис! — подумал Мерион. — Догадалась, что нельзя говорить о моих несчастьях, чтобы окончательно не убить бедную Син-Нури. А ведь я мог рассказать о своей новой семье. Как хорошо, что не успел!..»

А Син-Нури и Сфрагис рассказывали друг другу о своих злоключениях. Больше всего они удивлялись тому, что целых десять лет прожили в одном городе, не ведая об этом и мучаясь от тоски. Сфрагис рассказала матери о своем чудесном спасении, о Хайране и Байт, которые стали для нее самыми близкими людьми на свете.

— Как я рада за тебя, Сфрагис! — говорила Син-Нури. — И как прискорбно мне, что нет уже Байт! Смерть такой доброй и благородной девушки — великое несчастье для каждого, кто ее знал. Но в память о ней люби Хайрана. Почитай его, как отца родного, и никогда не забывай то доброе, что он для тебя сделал. Благодаря ему мы встретились… Мерион, поговори с нами, почему ты так молчалив?

Мерион сидел в стороне, согбенный, печальный, подавленный своей беспомощностью. Он думал о том, как будет теперь жить вдали от своих любимых. Как примирится с коварством и лицемерием женщины, которая сделала столько зла. Он думал о своих детях. И не мог решить, как жить дальше, как их растить. Он ответил:

— Я любуюсь на вас, мои дорогие! Я слышу ваши голоса и словно уношусь к дням своей молодости, когда Син-Нури была самой красивой женщиной в Сидоне, а маленькая Сфрагис была самой веселой девочкой на свете. Сейчас мне кажется, что все это было вчера и не было долгих мучительных лет. Я отпущу вас в Пальмиру, но очень скоро приеду к вам…

Он говорил медленно, словно подыскивая слова, не спрашивая Син-Нури ни о чем. Ему было стыдно и горько, Его прервал кашель Син-Нури. На этот раз долго не удавалось остановить этот страшный кашель.

* * *

Хайран искал коптский монастырь в Александрии. Он был уверен, что найдет там Петехонсиса и тогда Син-Нури будет спасена. Хайран верил Петехонсису, как богу. Ему казалось, что он всемогущ, что он все может. Но не так-то легко найти этот монастырь. Жители Александрии из египтян, верные своей древней религии, ничего не знали о коптах. К тому же оказалось, что копты боятся преследовании римлян, которые были теперь хозяевами страны. И все же он нашел небольшой монастырь коптов за пределами города. Когда Хайран спросил о лекаре Петехонсисе, он услышал, что Петехонсиса нет, но есть его сын Яхмос, а это все равно, что Петехонсис.

Хайран прошел за глиняную ограду. Большой квадратный двор с легким тростниковым навесом вдоль стен давал прибежище многим беднякам из коптов. Больные лежали на циновках из камыша. Мужчины — в набедренных повязках, полуголые, женщины — прикрытые тряпьем, совершенно голые дети. Одни стонали, звали на помощь, другие дремали на своем убогом ложе, третьи копошились у очага, устроенного посреди двора. На лице каждого — печать голода и лишений.

«Поистине эти несчастные нуждаются в помощи, — подумал Хайран. — Петехонсис хорошо сделал, что собрал их у стен коптского монастыря, чтобы исцелить и вернуть к жизни. Их облик напоминает мне рабов в Каписе, но ведь это не рабы. Это свободные люди, и каждый из них добывает свой хлеб посильным трудом. Недуг сделал их беспомощными».

Хайран искал глазами молодого лекаря Яхмоса, но не находил. Молоденький служка из помощников лекаря пообещал найти Яхмоса, и, пока он искал его где-то за пределами ограды, Хайран имел возможность понаблюдать за больными.

В стороне от других он увидел молодую женщину с младенцем на руках. Младенец жалобно просил попить. Он разбросал свои маленькие пухлые ручонки, сучил ножками и задыхался от слез.

Женщина озиралась по сторонам и с мольбой обратилась к девочке, которая лежала неподалеку. Но девочка показала на распухшую ноге и сказала, что не может подняться.

Хайран подозвал мальчугана, который вел к очагу хромого старика, и попросил подать воды несчастной матери. Он побоялся, что ребенок не дождется помощи лекаря.

Истощенный, худой мальчуган выполнил просьбу Хайрана и, спрятав за пазуху монету, вернулся к хромому старику. Он с трудом дотащил старика к огню, и тот трясущейся рукой поставил на золу свой глиняный горшок с вареными бобами.

— Сегодня счастливый день, — говорил он мальчику. — добрые соседи принесли нам поесть. Как это благородно! Я и тебя накормлю, малыш. Ты не горюй, лекарь поможет тебе, и твоя рука заживет. И как это случилось, что тебя укусила твоя же собака, которой ты отдавал последнюю корочку?

— Присядь, я скажу тебе хорошую новость, — прошептал на ухо старику мальчик. — Я подошел вот к этому господину, который позвал меня и велел подать воды младенцу, а он взял и сунул мне в руку вот эту монету. Посмотри!

Мальчик показал монету и пообещал угостить старика свежей лепешкой, как только ему позволят выйти за ограду.

Был час дневной трапезы, и к очагу потянулись даже самые немощные. Каждый тащил с собой горшок, кувшин или миску. Было невероятно жарко, и вареная пища портилась, скисала и приносила вред больным. Лекарь требовал, чтобы каждый ел свежую пищу, но приготовить ее было некому. Когда больного приводили на исцеление в монастырь, ему наказывали приносить с собой еду, воду и циновку. Если больной приходил с открытой раной, то лекарь просил доставить кусочек чистого полотна для повязки. Монастырь мог дать больному только целебные травы и лекаря. Но и это было недоступно многим беднякам богатого города Александрии.

Служка привел Яхмоса, но молодой лекарь, поклонившись Хайрану, сказал, что должен тотчас же помочь малышу. Для него он готовил сейчас целебное питье. Мальчик может задохнуться, он тяжко болен. Яхмос поспешил к женщине с младенцем на руках, присел на корточки и стал поить его какой-то душистой настойкой. Она была приготовлена из десяти целебных трав и уже много раз помогала вернуть к жизни малюток, почти обреченных.

В это время из другого конца двора раздался крик старой женщины. Она просила спасти ее, чтобы не оставить сиротами своих внуков.

— Сын умер молодым и сильным, повестка ушла вслед за ним, а дети на мне. Помоги, добрый лекарь, и господь не оставит тебя. Он вознаградит тебя за…

Дальше ничего нельзя было разобрать, старуха кричала что-то бессвязно и хваталась за живот. Даже на расстоянии было видно, что живот у нее огромный.

Когда Яхмос подошел к Хайрану, тот уже сам предложил ему поспешить к старухе и спросил лекаря, чем она больна.

— У нее водянка, и мне предстоит трудное дело: это не обходится без прокола, это больно. Я думал, что помогу ей настойками, но не смог. Поговорим, и я займусь старухой У нее пятеро внуков, а старшему всего лишь семь лет.

Старший сын египетского лекаря очень приветливо встретил Хайрана и был рад, когда пальмирец рассказал об искусстве его отца.

— Я больше всех знаю об искусстве моего отца, Петехонсиса, сказал Яхмос. — Но каждый раз, когда я слышу о том, как умело он взялся за исцеление и как мудро поступил, столкнувшись с большой бедой, я восхищаюсь им. И не только радуюсь, но и учусь у него.

Хайрану очень понравился молодой лекарь, необыкновенно похожий на своего отца. Он рассказал ему о Син-Нури и просил немедленно посмотреть ее и сказать, можно ли сколько-нибудь облегчить ее состояние, чтобы она смогла перенести путешествие в Пальмиру.

— Сейчас я займусь старухой, — сказал Яхмос, а потом поспешу к вам. Мой младший брат должен сменить меня, тогда я буду свободен.

Сфрагис была счастлива, когда увидела Яхмоса. Она и мечтать не смела о таком чуде. Вера в Петехонсиса была так велика, что и сын был освещен этим сиянием.

Яхмос долго и внимательно знакомился с болезнью Син-Нури. Он терпеливо ждал, когда кашель мешал ей рассказывать о себе, о своем недомогании, Он спрашивал больную, когда у нее бывает жар и когда озноб. Спрашивал, чувствует ли она непреодолимую слабость, хочет ли она есть и ест ли с удовольствием. Сфрагис и Мерион, которые присутствовали при этом, удивлялись вниманию и терпению молодого лекаря. Когда он узнал обо всем, что его интересовало, он сказал больной, что лечение будет проводить Сфрагис, а он научит ее, что делать.

— Не печалься, Син-Нури, — сказал Яхмос, прощаясь с больной. — Есть множество целебных трав и кореньев, которые помогут тебе. Самое главное — выполняй указания лекаря и никогда не отказывайся от еды, когда дочь будет тебе что-нибудь предлагать. Она будет знать, что тебе полезно. Если вы еще побудете в Александрии несколько дней, — сказал Яхмос Хайрану, — то вы дождетесь отца, и он, надеюсь, подтвердит все это. А пока я оставлю для больной целебные травы и попрошу Сфрагис очень усердно кормить больную, поить ее горячим молоком, смешанным с медом. Больной нужно каждый день съедать кусок горячего жира от только что забитого ягненка; жир этот надо смешивать с медом, собранным в садах. Это не причуда, это нужно для исцеления. Больной трудно дышать, ее легкие очень истощились и повреждены. Ей надо лежать, побольше спать и совсем не трудиться.

Яхмос дал еще много полезных указаний. Он сказал, что все в руках божьих. И если господу будет угодно, то больная почувствует облегчение и сможет совершить путешествие.

Яхмос понравился не только Хайрану, но и Сфрагис. А Син-Нури и Мерион не могли им нахвалиться. Все поверили лекарю. Решили побыть в доме ювелира несколько дней, пока Син-Нури немного окрепнет и сможет поехать в Пальмиру. Тем временем надеялись дождаться Петехонсиса.

* * *

Целый месяц Сфрагис выхаживала Син-Нури, а Яхмос следил за ее выздоровлением. Больной становилось лучше. Она меньше кашляла, у нее появились силы передвигаться без чужой помощи, но все же она была очень больна. Яхмос хотел непременно показать ее отцу. Он уговаривал Сфрагис задержаться еще немного в Александрии. И не только забота о больной Син-Нури заставляла его просить об этом. Яхмос очень привязался к Сфрагис, которая, несмотря на все тревоги, расцвела, как цветок под теплыми лучами солнца. Впервые в жизни она, будучи взрослой, жила вместе с отцом и матерью. А рядом был добрый Хайран, от которого исходило столько тепла и заботы, что вся семья Мериона словно купалась в этом тепле.

А Хайран тем временем занимался своими торговыми делами. Он сделал много закупок и стал уже помышлять о возвращении домой. И вот как-то раз, когда он пришел в лавку знаменитого в Александрии ювелира, чтобы забрать купленные им золотые украшения, он встретил Кудзулу. Они страшно обрадовались этой неожиданной встрече. Хайран говорил о том, что ждал его в Пальмире, а Кудзула весь какой-то расстроенный и невеселый, признался, что уже побывал в Пальмире и оттуда приехал сюда.

— Я огорчился, когда не застал тебя, — говорил он Хайрану. — Но меня ждало еще одно огорчение. Все что я привез для царицы Зенобии, осталось при мне. Я не увидел ее, я опоздал.

— Не понимаю. Что значит «опоздал»? — удивился Хайран.

— Поистине опоздал. Возможно, ты не знаешь, что произошло у вас в Пальмире… — сказал Кудзула, — Ваша царица Зенобия не побоялась вступить в сражение с прославленным римским полководцем Аврелианом. Она потерпела поражение, и, когда узнала, что Аврелиан приказал доставить ее в Рим, чтобы в цепях провести ее по городу во главе триумфального шествия, она приняла яд. Нет более царицы Зенобии.

— Боже праведный! Погибла наша Пальмира! И кто бы мог подумать, что свершится такое бедствие. Горе нам! — воскликнул Хайран.

— Однако я не видел никакого траура на улицах Пальмиры, — сказал Кудзула. — Жизнь продолжается. Просто вы по-прежнему подчиняетесь Риму. И если бы Зенобия не вздумала бунтовать, то все оставалось бы по-прежнему.

Если трагедию царицы Зенобии кушанский купец воспринял спокойно, то собственную неудачу он воспринял более горячо и жаловался сейчас Хайрану на то, как невыгодно было ему предпринимать это далекое путешествие и как печально, что он решился на это в такое трудное время.

Хайран даже почувствовал себя виноватым, поскольку он уговаривал Кудзулу решиться на путешествие в Пальмиру, чтобы доставить ко двору Зенобии ювелирные изделия индусов. И Хайран решил закупить у Кудзулы все, что тот привез.

— Не горюй Кудзула, я все закуплю у тебя, а потом предложу во дворце. Будет новый правитель, будет царская жена. Я знаю, как хороши золотые изделия индийских ювелиров, и думаю, что они понравятся царской жене, Она их оценит, потому что будет занята только собой. А бедная Зенобия была занята войнами. Я сам был свидетелем тому, как по велению царицы разоряли древние надгробия пальмирцев, чтобы этим камнем укреплять стены города. Я вижу в этом великий грех. Мы не знаем, но возможно, что всемогущий бог Бел наказал царицу за это кощунство.

Кудзула с радостью согласился на предложение Хайрана. Он целиком доверился ему, потому что знал, какой знаток и ценитель украшений Хайран. Кудзула был уверен, что Хайран назначит самую справедливую плату. Но и помимо выгоды Кудзуле была радостна встреча с другом. Однако она омрачилась, когда Хайран рассказал о гибели Байт в Мерве. Кудзула был потрясен несчастьем Хайрана.

— Как же ты живешь один, друг мой Хайран? И как нашлись у тебя силы ездить по торговым делам? Человеку всегда надо знать, для чего он трудится.

Пришлось Хайрану рассказать печальную историю Сфрагис. Он напомнил ему о маленькой рабыне, которую Кудзула помог отправить в Сидон. Он рассказал о том, как девушке пришлось отказаться от дома отца, потому что жизнь с мачехой ничем не отличалась от рабской жизни в харчевне, где ее купил Хайран.

— И случилось так, — рассказывал Хайран, — что год спустя после нашего возвращения из Каписы в Пальмиру приехала Сфрагис. Она решилась воспользоваться приглашением Байт и пришла в дом подруги. Но Байт уже не застала. И я оставил ее в своем доме. Эта девочка не знала светлого дня. А у нее доброе сердце и постоянное желание заботиться о ком-то. Но тут мы принялись искать ее мать. Вместе с отцом Сфрагис мы нашли эту женщину. К сожалению, она настолько больна и немощна, что лекарь боится даже отпустить ее в дорогу. И вот мы задержались здесь, а сын того самого Петехонсиса, который был у вас в Каписе, молодой лекарь Яхмос, пытается восстановить ее здоровье.

— Мне понятны твои тревоги, — сказал Кудзула. — Если эта женщина так беспомощна, как ты говоришь, то ей, видимо, недолго осталось жить… Что же будет с ее дочерью?

В сердечной беседе Хайран рассказал Кудзуле о том, как ему дорога Сфрагис и как он старается помочь ей. Рассказал, как эти заботы скрашивают ему дни и заставляют трудиться.

— Как видишь, Кудзула, я снова предпринял большие торговые дела — закупил у тебя целое состояние и здесь, в Александрии, приобрел много хороших вещей. Все это я собираюсь продать в Пальмире. А барыш пригодится мне для Сфрагис. Я вижу, что отец ее беден и не сумеет помочь своей дочери. Он связан второй семьей. У него пятеро маленьких детей. Он не может взять в свой дом мать Сфрагис. Все эти заботы на мне. Вот я и тружусь для этого.

Хайран и Кудзула еще много раз виделись и обсуждали свои торговые и семейные дела. Кудзула тоже был озабочен невзгодами в семье. Он рассказал Хайрану о том, какая была богатая и веселая свадьба у Ситы. Но очень скоро молодой муж Ситы сбежал от нее и вернулся к своим родителям. И когда он сказал, что ему невыносимо жить рядом с такой вздорной и расчетливой женой, какой оказалась Сита, жена Кудзулы призналась, что давно замечала за дочерью дурные наклонности, но, боясь огорчить мужа, не говорила ему об этом. К тому же она рассчитывала, что после замужества Сита остепенится.

— Этого не случилось, друг мой Хайран, — жаловался Кудзула. — Сита с нами, и в доме сущий ад. Я стараюсь уезжать. Не могу же я выгнать на улицу собственную дочь.

* * *

Как ни трудно было, но Сфрагис удалось поправить здоровье матери, и настал день, когда Яхмос сказал, что Син-Нури может отправиться в Пальмиру и что такое путешествие не повредит ее здоровью. Однако сам он не хотел, чтобы семья Мериона покинула Александрию. Ему нравилась Сфрагис, он полюбил ее и не мыслил, как будет жить, когда она навсегда покинет Александрию.

«Что мне делать? — спрашивал себя Яхмос. — Сейчас они дожидаются отца, но отец приедет, и Сфрагис покинет Александрию. Как же быть?»

Судьба Яхмоса должна была решиться в тот день, когда приехал его отец. Яхмос рассказал Петехонсису всю историю Син-Нури, рассказал все, что ему было известно о ее болезни, и сообщил отцу, что подозревает самое тяжелое заболевание легких, которое не поддается исцелению.

— Знаешь, отец, если бы я мог оставить коптский монастырь, я бы поехал с ними в Пальмиру и хорошим уходом за больной я бы продлил ей жизнь,. Это нужно для Сфрагис.

Петехонсис вспомнил красивую и добрую девушку Сфрагис, и его веселые глаза загорелись огоньками.

— Я понимаю тебя Яхмос. Когда посмотрю больную, подумаю, как тебе помочь.

Лечение Яхмоса взыскательный Петехонсис одобрил и похвалил. Он был доволен тем, как сын правильно понял тяжелую болезнь Син-Нури и как хорошо и верно назначил целительные травы и коренья. Все было так, как сделал бы сам Петехонсис.

— Я думаю, ты сумеешь принести пользу жителям Пальмиры, если поедешь туда, — сказал Петехонсис. — Но прежде чем дать тебе благословение, я поговорю с Хайраном.

Настал день, когда Хайран признался Кудзуле, что очень не хочет расставаться с молодым лекарем и намерен пригласить его в Пальмиру.

— Мне кажется, что Яхмос создан для Сфрагис, а она родилась для того, чтобы украсить его жизнь. И как славно мы заживем все вместе в моем доме! И если Яхмосу удастся продлить жизнь бедной Син-Нури, то это будет великим благом. Это будет угодно всем богам — и нашему великому Белу, и богу коптов Иисусу Христу. Надо тебе сказать, что копты очень преданы своей вере и всеми силами стараются угодить своему богу, который требует от них бесконечной любви к человеку. Мне кажется, что знаменитый Петехонсис и его сын Яхмос угождают своему богу в полной мере, а людям от этого великая польза.

Когда Петехонсис стал расспрашивать Хайрана, пригодится ли искусство лекаря в Пальмире, стоит ли Яхмосу покидать Александрию, Хайран радостно схватил руки Петехонсиса и так долго тряс их, что лекарю пришлось силой вырываться из крепких объятий Хайрана.

— Я хотел тебя просить об этом, благородный Петехонсис. Я вижу, ты научил своего сына великому искусству исцеления и, возможно, переписал для него священные папирусы фараонов. Он надежный человек и может принести большую пользу людям. Если ты отпустишь его, право же, он расцветет в нашем городе и прославит знания египетских лекарей. А если он попросит руку Сфрагис, то могу тебя заверить, что ее родители вместе со мной благословят их для счастливой жизни. А в честь такого события, весьма радостного для меня, я оставлю для коптского монастыря кошель с серебром пальмирских царей. Я знаю, что нет конца заботам о больных и немощных и деньги эти пригодятся для доброго дела.

В тот день, когда караван Хайрана покидал Александрию, на пыльной дороге, ведущей в сторону Пальмиры, и последний раз прощались с уезжающими Мерион и Петехонсис. Мерион не смог скрыть свои слезы, потому что надолго, а может быть, и навсегда расставался с женой и дочерью. А Петехонсис хоть и был весел, по уронил слезу, расставаясь с сыном, которого он очень любил и ценил; они были большими друзьями.

— Великое счастье выпало на мою долю, — говорила Син-Нури, когда узнала о предстоящей свадьбе Сфрагис и Яхмоса.

Они прибыли в Пальмиру, когда все еще говорили о царице Зенобии, но не столько печалились о ней, сколько радовались тому, что кончились военные походы и сыновья не рискуют жизнью на полях сражении.

К свадьбе готовились долго и тщательно. Не очень торопились. Яхмос хотел дождаться того дня, когда Син-Нури окрепнет и сможет вместе с молодыми радоваться и веселиться. Он понимал, что Син-Нури в опасности, но, согласно учению Петехонсиса, он знал, что воля к жизни сможет преодолеть самый опасный недуг. Он видел, как радостно встречает больная каждый новый день, и это говорило ему о многом. Он был полон надежд.

Хайран, вспоминая свою любимую дочь, не мог не печалиться. Он каждый день думал о Байт, но никогда не позволял себе скорбных разговоров. Он был рад, что может осчастливить Сфрагис, что полон жизни его богатый дом. Ему было о ком заботиться, и потому стоило водить караваны.

Как-то, продав с выгодой дорогие александрийские вазы из полупрозрачного алебастра, Хайран вспомнил Александрию, бедную харчевню, где он купил Сфрагис и рабов, предназначенных для строительства буддийского храма в Каписе. Он вспомнил красивую гречанку Каллисфению и скульптора Феофила, который уговорил его купить эту рабыню, чтобы сделать ее натурщицей для ваятеля.

«А ведь хитер был благородный грек. Уговорил меня купить красавицу гречанку, задумав ее похитить. Впервые меня так одурачили», — подумал Хайран.

Но в тот же день случилось не менее удивительное. В лавку Хайрана зашел неизвестный ему человек, сказал, что он купец из Тармиты, и положил на стол кошель с деньгами:

— Это прислал тебе ваятель Феофил, твой должник. Он просил уплатить за рабыню Каллисфению.

— Вот не ожидал! — Хайран весело рассмеялся. — Выходит так, что ваятель Феофил взял взаймы рабыню, а теперь вернул ее мне. Это похвально. Было бы глупо порочить свое доброе имя из-за прихоти. Каково было бы ему встретиться со мной где-либо на караванном пути? Ему так же свойственно скитаться, как и нам, купцам. В поисках хорошей и выгодной работы он путешествует по белу свету и оставляет людям добрую память о себе, о своем народе. Греки — великий народ. И вдруг достойный грек украл рабыню. Передай ему, что я рад такому исходу. Это дело чести. И мне, кстати, пригодятся эти деньги на доброе дело. На пиршество.

 

Син-Нури дождалась радостного дня свадьбы. Она увидела свою дочь счастливой и веселой, а рядом с ней стоял самый прекрасный на свете юноша, Яхмос, сын египетского лекаря. Для такого торжества прибыл в Пальмиру и Петехонсис.

Он появился перед гостями в своей парадной одежде, какую надевал, отправляясь в царский дворец. За ним шел слуга. Он нес в руках драгоценный черный ларец, украшенный золотом и слоновой костью. Увидев удивленный взгляд Хайрана. Петехонсис поспешил объяснить, что в ларце сегодня нет целебных трав и настоек, в ларце подарки новобрачным. Взоры гостей обратились к волшебному ларцу. Все ждали, что извлечет оттуда Петехонсис. А египетский лекарь не торопился. Он посмотрел на счастливое лицо Яхмоса, полюбовался на Сфрагис, которая в этот час была так нарядна и красива, что походила на принцессу из дворца кушанского царя; он взглянул на Хайрана, на седую Син-Нури, на именитых купцов, собравшихся по случаю торжества, и сказал:

— Друзья мои, в этот радостный час мне пришли на память строки из древнего папируса египетского мудреца. Это удивительно, но кажется, что мудрый Птахотеп думал о моем сыне, записывая свое наставление. Он был главным советником фараона Исеси, который правил Египтом тысячи лет назад. Никто не помнит имя фараона, а вот изречения его мудрого советника никогда не забудутся.

Петехонсис обратился к Яхмосу:

Если ты склонен к добру, заведи себе дом,
Как подобает, его госпожу возлюби.
Чрево ее насыщай, одевай ее тело,
Кожу ее умащай благовонным бальзамом,
Сердце ее услаждай, доколе ты жив!..

— Отец мой! — воскликнул взволнованный Яхмос. — Ты научил меня мудрости наших предков. Поистине я склонен к добру. Моя госпожа Сфрагис узнает это! Впереди у нас долгая жизнь, пусть она будет радостной!

— Пусть она будет радостной! — подхватили слова Яхмоса гости.

 

Когда наступила тишина, Яхмос сказал отцу:

— Благородный Петехонсис, ты обратился к поэту очень древнему и очень мудрому, а я хотел бы прочесть моей Сфрагис несколько строк неизвестного мне поэта. Мне говорили, будто он жил во времена фараона Сети Первого, это было давно, однако мысли наши совпадают:

Любовь к тебе вошла мне в плоть и в кровь
И с ними, как вино с водой, смешалась,
Как с пряною приправой — померанец
Иль с молоком — душистый мед…[2 — «Лирика Древнего Египта», перевод В. Потаповой.]

Яхмос читал стихи, глядя на Сфрагис. Но рядом с ней стояла Син-Нури, и юноша увидел залитое слезами лицо седой женщины. И хотя он понял, что это слезы радости, он прервал свое чтение и в смущении поднял старинный парфянский ритон, полный красного вина. Ему захотелось сказать что-то веселое, но его опередил отец.

— Однако надо открыть ларец, — сказал Петехонсис.

С этими словами он извлек из ларца маленькую золотую лютню и подал ее Сфрагис. Затем он прикрыл ларец крышкой и протянул его Яхмосу.

— На крышке ларца ты увидишь прекрасный лик богини Хатор, — сказал он. — Ты знаешь, сын мой, что в Древнем Египте Хатор была богиней любви. Помни, что любовь — самое великое украшение жизни. Я знаю, что ты будешь любить не только Сфрагис, но и каждого человека, который обратится к тебе за помощью. Любовь поможет тебе исцелить и старика и младенца. Она поведет тебя по пути добра и правды. Ты наполнишь ларец целебными травами, Яхмос, и пойдешь к людям. Они ждут тебя в слезах и в надежде. Ты испытаешь много горечи и разочарований, сын мой, но кто сказал, что жизнь состоит из одних радостей?

Петехонсис поклонился новобрачным и, подавая золотую чашу Хайрану, промолвил;

— Мы слушаем тебя, добрый человек. Прости нас, мы увлеклись… Может быть, это заблуждение, но иной раз кажется, что доброе слово обладает силой колдовства.

— Я согласен с тобой, мудрый Петехонсис. Доброе слово обладает великой силой. Однако не каждый умеет сказать это слово. Иной чувствует и понимает, а сказать не может. Так и я. Скажу слово скитальца на великих дорогах жизни.

Он призадумался, хлебнул глоток вина и сказал:

— Жизнь наша подобна каравану в пустыне. Мы терпим зной и жажду, мы знаем, что нас ждут лишения, но не страшимся трудностей, мы идем к зеленому оазису. Мы верим, что найдем его. И эта вера вселяет в нас силы. Пусть же движется вперед наш караван!

 

Забытое Кушанское царство

(Послесловие)

Герои этой повести жили в III веке н. э., в ту пору, когда процветали города великой Кушанской империи, которая была равной Римской империи или государству Хань, созданному китайскими императорами.

Торговые караваны кушанских купцов шли через горные перевалы в богатые города Индии. Они пересекали пустыни и добирались до прославленной Пальмиры — города-княжества, воздвигнутого в Сирийской пустыне еще в XVIII столетии до нашей эры.

Этот торговый город прославился своими дворцами и храмами, величавые руины которых и по сей день удивляют путешественников. Кушанские цари чеканили монеты со своими портретами, и эти монеты распространились до далеких городов Средиземноморья, до античных городов Причерноморья, разошлись по странам Ближнего и Дальнего Востока. Торговые пути Кушанского царства были обширны.

В городах Кушанского царства процветали искусства и ремесла. Убранство дворцов кушанской знати славилось далеко за пределами страны. А богатство буддийских храмов и монастырей не имело себе равных. Кушанские правители покровительствовали буддизму, и потому по всей необъятной стране воздвигались величественные скульптуры Будды. Цари не жалели золота и драгоценных камней дли буддийских святилищ. Верующие замаливали свои грехи. Кушанские цари устраивали военные походы и завоевывали новые земли.

По прошли столетия, и некогда могущественное царство переслало существовать и было забыто Лишь скупые строки древних летописцев напоминали о былом величии этого царства. Бывало, что пытливый ученый призадумается над той ролью, какую сыграло в истории человеческой культуры это забытое царство. Но слишком мало было свидетельств прошлого, и перед ученым не могла возникнуть картина жизни той далекой поры. Казалось, что Кушанское царство кануло в вечность и никто никогда не вспомнит о нем.

Но случилось так, что археологи разных стран открыли множество памятников древней культуры, связанных единым временем. Они рассказали о забытых кушанских правителях, о культурных и торговых связях. Эти памятники самобытной и оригинальной культуры напомнили ученым о некогда могущественном царстве. Находки заставили по-новому понять свидетельства древних летописцев, надписи на постаментах древних памятников, легенды и сказания, записанные когда-то монахами. Можно понять, как велик интерес исторической науки к памятникам Кушанского царства, если учесть, что исследования в этой области ведут археологи и историки Индии, Афганистана, Пакистана, Японии, Франции, Италии, Англии. Соединенных Штатов Америки, Австрии, ФРГ, Венгрии, Нидерландов и большой отряд советских археологов и историков, которые сделали интереснейшие открытия за последние несколько лет.

В наши дни ученые уже знают, что с I века по IV век н. э. существовала великая Кушанская империя, которая покорила многие племена и народы. Она простерлась от Аральского моря до Индийского океана, объединив земли Афганистана, Северного Индостана, большую часть современного Узбекистана, Таджикистана, Восточного Туркестана и Кашмира. На этих землях сохранились многочисленные памятники кушанской культуры, которая развивалась под влиянием древних и прекрасных традиций античного искусства, искусства Индии, древней Бактрии и Ирана. Этот удивительный сплав способствовал рождению культуры, которая на долгое время утвердилась на землях Кушанского царства и существовала спустя многие столетия после гибели этого царства, когда оно было полностью забыто.

Сейчас уже раскрыты руины городов и селений, найдены развалины дворцов, буддийских храмов и монастырей, украшенных дивными скульптурами и стенными росписями. Рядом с дворцами знати открыты дома ремесленников, найдены остатки гончарной посуды, оружия, множество предметов искусства. Открыты оросительные системы, созданные древними земледельцами, остатки крепостей, воздвигнутых в пору военных походов. Ученые многих стран с увлечением ищут затерянное в веках Кушанское царство. И чем больше находок, тем больше новых вопросов.

Благодаря открытиям археологов стало известно, что кушанские купцы вели торговлю с городами Востока и Запада. Через земли Кушанского царства шел торговый путь из Китая до процветающих городов Римской империи. Из Западной Индии, через Индийский океан и Красное море морским путем доставлялись товары к покоренному римлянами Египту. Торговые связи протянулись к античным городам Причерноморья. Кушанские купцы везли свои товары из столицы своего царства — Балха — в Пантикапей и Ольвию. Купцы большого торгового города Пальмиры, воздвигнутого на краю пустыни, вблизи Дамаска, вели торговлю с кушанскими купцами, а через них — с Индией, Бактрией и Ираном.

Кто же они, эти люди великого Кушанского царства? Откуда они пришли? Когда, в какое время появилось это царство? Известны ли его правители? Чем они примечательны? У историков возникает множество вопросов, которые нередко можно объяснить находками археологов.

Иной раз помогают легенды и сказания, записанные древними летописцами.

Легенда о Кушанах сохранила память о кочевых племенах, населявших земли Бактрии, которые имели несколько княжеств, объединившихся в единое и могучее государство. Древняя китайская летопись «Хоу Хань-шу» рассказывает о первом Великом царе кушан Кудзуле Кадфизе:

«По прошествии ста с небольшим лет гуйшуанский [кушанский] ябгу [князь] Киоцзюкю [Кудзула Кадфиз] покорил прочих четырех ябгу и объявил себя государем; его царство называлось гуйшуанским [кушанским]. Он воевал с Аньси [Парфией], покорил Гаофу [Кабул] и затем победил и присоединил к своему царству Пуду [Арахосия или район Газни] и Гибинь [Кашмир]. Киоцзюкю умер в возрасте более восьмидесяти лет…»

Этот первый правитель Кушанского царства, по всей видимости, подчинил себе обширные земли Бактрии, в ту пору когда еще сохранилось влияние эллинизма, принесенного сюда походами Александра Македонского. Эта так называемая греко-бактрийская культура оказала большое влияние на всю цивилизацию народов Кушанского царства. Она не была изгнана, не была забыта, а слилась с культурой кочевых племен и точно так же с культурой народов Пакистана, Афганистана и Северной Индии. Взаимное влияние высоких самобытных цивилизаций отразилось на искусстве кушанского времени и послужило основой для рождения совершенно особенной, неповторимой эстетической мысли. Не случайно археологи находят на землях Кушанского царства удивительные скульптуры, в облике которых слились представления о красоте древних греков, художников Индии и Бактрии. Точно так же были открыты удивительные по своей красоте и изяществу барельефы в буддийских храмах и цветные росписи, где священное изображение Будды нередко напоминало облик прекрасного эллина.

Ученым известно, какую роль сыграло в развитии культуры народов, подчиненных кушанским правителям, взаимное влияние различных эстетических вкусов, обычаев и религий. Но им неизвестно, в какие годы нашей эры существовали кушанские правители, начиная от первого правителя Кудзулы Кадфиза. Найденные учеными надписи Кудзулы Кадфиза датированы от 103 до 136 года неизвестной эры. Одна из надписей его сына и преемника Вимы Кадфиза относится к 187 году неизвестной эры. Учитывая, что в 103 году неизвестной эры Кудзула Кадфиз назван «юным князем», ученые думают, что правление его было удивительно долгим: 50–60 лет. За этот период произошли большие перемены, и владетель небольшого княжества в Бактрии Кудзула Кадфиз стал правителем обширного царства, куда входили земли Бактрии, Западного и Южного Афганистана и Северной Индии.

Кудзуле Кадфизу приписываются завоевания обширных земель. О нем говорят, что он положил начало великому объединению Кушанской империи. И возможно, что не случайно он провозгласил себя Царем Царей, как это делали задолго до него великие правители Персидского царства и греко-бактрийские государи. Монеты позволили определить подлинное имя его преемника Вимы Кадфиза. Они же дали в руки историков еще несколько имен кушанских царей. Но где были столицы этих царей, какие племена и народы им подчинялись, точно неизвестно.

Сто лет назад известный австрийский востоковед В. Томашек писал в изданной им истории Средней Азии, что княжество Кудзулы Кадфиза было расположено в самом центре средне-междуречья, на берегу Зеравшана, между Бухарой и Самаркандом. Арабские географы и китайские летописцы также упоминают, что в средние века на этих землях существовало княжество, носившее название Кушании. Однако более поздние исследования противоречат утверждениям австрийского востоковеда, так как оказалось, что, помимо этой Кушании, на Зеравшане существовали еще две Кушании. Одна в долине реки Кашкадарьи, а другая — в долине Ферганы.

На протяжении десятилетий ведутся исследования и споры по поводу времени существования тех или иных кушанских правителей; точно так же спорят о местонахождении их столиц. Однако известно, что самым примечательным и знаменитым был великий Канишка. В Северном Афганистане, вблизи древнего города Баглана, на холме, известном сейчас как Сурх-Котал, археологи раскрыли храмовый комплекс с кушанской надписью греческими буквами, где речь идет о постройках, сделанных Канишкой. В долине Ганга, в Матхуре еще в начале нашего столетия было открыто святилище со статуями кушанских царей. Одна из статуй, судя по надписи, изображала Канишку. И хотя эта статуя без головы, она своей величественной позой как бы символизирует завоевателя. Но когда она поставлена, в какие годы он царствовал, пока еще неизвестно. Одни считают, что эра Канишки началась в 78 году нашего летосчисления. Другие относят время царствования к более поздним годам. Больше всего свидетельств деятельности Канишки разбросано в религиозной и исторической литературе, посвященной буддизму. В тибетских источниках Канишка изображен как покровитель буддийских храмов в Кашмире.

Китайский путешественник Сюань-Цзян дает подробное описание Канишки в качестве короля индийской области Гандхары. Он пишет о том, что Канишка возглавил Большой Совет буддийской веры в Кашмире через четыреста лет после смерти Будды. Сюань-Цзян рассказывает о том, что Канишка был очень набожным, что он часто советовался с буддийскими священниками, совещался с советником, который был патриархом. С ним он решал спорные вопросы веры. Царь покровительствовал монахам из разных буддийских сект.

В летописях, оставленных буддийскими монахами, Канишке приписывают сооружение большой ступы около Пешевара. Эту ступу китайские путешественники называли величайшей башней в мире и присвоили ей имя Канишки. Кстати, величие этого строения, вероятно, произвело большое впечатление на знаменитого хорезмийского ученого ал-Бируни, который, путешествуя по Индии около тысячи лет назад, записывал все примечательное, что встречалось на его пути и дал описание этого сооружения в своей книге «Индия».

С Канишкой связывают сооружение буддийского монастыря заложников в Каписе, в городе, где обычно проводили жаркие летние месяцы правители Кушанского царства. Этот монастырь, как думают ученые, свидетельствует о том, что религиозные сооружения использовались кушанскими царями в политических целях.

Легенды говорят о том, что Канишка обладал силой побеждать своих врагов на большом расстоянии. А китайский путешественник Сюань-Цзян писал о том, что Канишка подчинил себе соседние провинции и управлял громадной территорией. Даже племена, живущие к западу от Желтой реки, посылали к нему заложников. И в каждой местности, где останавливались заложники, он основал буддийские монастыри. Зимой он держал заложников в Индии, летом — в Каписе, осенью и весной — в Гандхаре. Среди развалин древней Каписы археологи нашли изображенных на здании китайских заложников. Монастырь заложников, построенный в окрестностях города Каписы, был раскопан французским археологом Жаком Менье. Ученый предполагает, что этот монастырь и был описан Сюань-Цзяном.

Сохранились источники, где Канишка изображен как воинствующий монарх. Летописцы сообщают о войнах с Индией, о захвате Паталипутры. В летописях сообщается о победоносной войне против Парфии. Как сообщают летописцы, во время войны с парфянами Канишке было дано прозвище «Асокан-Гаис» («под маской Асоки»), Здесь говорится о том, что Канишка уничтожил 50 тысяч парфян, после чего ему представилось видение — муки в аду. И будто бы этому способствовал буддийский священник, который, узнав о злодействах кушанского царя, заставил его увидеть эти муки. Царь раскаялся и стал искать поддержки у своего патриарха Асвагхоша.

Три из четырех частей света были уже подчинены Канишке и жили в мире. Но, согласно летописи, кушанский царь пожелал завоевать весь Восток. Имея в авангарде воинов племени хью на белых слонах, он отправился в поход, но армия не захотела пересечь опасный перевал на Памире, и Канишка обратился к своей лошади; «Я ездил на тебе во всех моих войнах, а сейчас, когда три четверти света уже завоевано, почему ты не хочешь идти дальше по этой дороге?» Таким образом, Канишка раскрыл план завоевания. Министр Матхара, сопровождавший Канишку, сказал, что Канишка скоро умрет, не выполнив своего слова. Царь, поняв, что он убил более трехсот тысяч человек воинов и что это принесет ему наказание в будущей жизни, признал свои грехи и стал их замаливать. Он воздвиг новые буддийские монастыри и стал давать пищу монахам. Но его приближенные сказали, что царь совершил слишком много ошибок в прошлом, убивая без всякой причины, и какая польза совершать добрые дела сейчас?

Чтобы научить приближенных и внушить доверие, Канишка взял большой кувшин, наполненный водой, который кипятился семь ночей и семь дней, и бросил в него кольцо, снятое с пальца. Царь потребовал от одного из своих сановников, чтобы кто-нибудь достал кольцо из кувшина. Сановники сказали, что это невозможно. Но царь настаивал. Он говорил, что должен быть найден способ достать кольцо. Тогда министры сказали, что если добавить холодной воды, то можно достать кольцо, не повредив рук. На это Канишка ответил, что он совершил множество несправедливых деянии в прошлом и вода в кувшине кипела, но, когда он сделал добро и раскаялся, это было подобно добавлению холодной воды. Таким образом он поправил то зло, которое он больше не будет причинять, и достигнет умиротворения. Сановники согласились с ним.

Поражение в восточном походе привело Канишку к смерти. Об этом написано в одном из древних текстов. Царь, по совету своего министра Матхары, предпринял поход на Восток. Во время экспедиции люди Канишки узнали о его стремлении к мировому господству и устроили совет. Они сказали, что царь жадный, жестокий и неразумный, что его военные походы слишком часты и утомили всех его подданных. Они обвинили его в том, что он хочет править всеми четырьмя частями света и гарнизоны его охраняют отдаленные границы, а семьи солдат брошены далеко. И вот люди Канишки решили избавиться от него. Когда царь заболел, они закрыли его одеялом и придушили.

Существует легенда о загробной жизни Канишки. Так как Канишка слушал притчи буддийского патриарха Асвагхоши, он был спасен от ада и возродился к новой жизни на дне глубокого океана в образе рыбы с тысячью голов. Но вследствие его грехов в прошлой жизни колесо с ножами немедленно отрезало все его головы. После этого в каждом из своих последующих рождений он постоянно лишался головы. Колесо продолжало вращаться, и его головы заполняли обширный океан. Но был один жрец, который являлся звонарем. И царь обратился к нему со словами: «Когда звонит колокол, колесо останавливается, и в эти минуты моя печаль и страдания смягчаются. Я хочу только одного — чтобы звонарь проникся ко мне жалостью и чтобы звон колокола повторялся как можно чаще и длился дольше». Проникнутый сочувствием к царю, монах звонил в колокол. На вершине, где стоял монастырь для спасения царя, колокол звонил постоянно.

Многочисленные легенды и сказания, устные и письменные свидетельства современников, которые сохранились до наших дней благодаря записям паломников и буддийских монахов, говорят о том, что Канишка был не только великим завоевателем, но и покровителем буддийской религии. Он был также покровителем искусств, ремесел и торговли. Времени Канишки приписываются прекрасные произведения искусства, найденные археологами на развалинах древних городов, буддийских храмов и монастырей.

Можно ли представить себе облик этого кушанского царя, о котором собрано столько противоречивых данных? Пожалуй, лучше всего рассмотреть монеты Канишки. Вот одна из них. На ней изображен царь в низко надвинутой круглой шапке. Перед ним круглый алтарь. Царь стоит перед ним с копьем в руке. У него длинная всклокоченная борода. Он одет в длинную одежду, скрепленную на груди бляхой, и вооружен мечом. Кстати, при Канишке копье было символом королевской власти. Римские источники того времени свидетельствуют о том, что копье было одним из первейших символов императорской власти. С ним обращались как со священным предметом во время судилища. Вполне возможно, что во времена Канишки копье в руках царя рассматривалось как волшебный жезл. У ал-Бируни записана легенда, в которой говорится, что Канишка мог добыть воду в пустыне, воткнув копье в землю. Но ал-Бируни попал в Индию спустя семьсот или восемьсот лет после Канишки. Как же велика была слава этого правителя, если так долго жили в народе легенды о нем!

Надо сказать, что монеты Кушанского царства рассказали ученым не только о торговых связях с другими странами. Эти монеты рассказали о художественных вкусах правителей. И еще они рассказали о религиозных воззрениях правителей того времени. Дело в том, что оборотная сторона каждой монеты сохранила изображение какого-либо божества, которое несомненно играло важную роль в пору царствования данного правителя. Так, на монетах Канишки и его сына Хувишки изображены: божество амударьинских вод Вахшу, иранский бог восходящего солнца Митра, богиня победы Хванинда, бог огня Фарро. Тут же — солнечный бог эллинов Гелиос, лунное божество Селена, индийские божества Шива и Будда.

Ученые отмечают, что изображение Будды встречается на очень немногих монетах кушанских царей. Это дает им повод сделать вывод, что буддизм, может быть, не был государственной религией кушанской державы. Можно предположить, что буддизм находился под особым покровительством кушанских царей, но правители не преследовали другие религиозные верования и позволяли воздвигать храмы другим богам.

Монеты кушанских царей помогли узнать о важных переменах, которые отразились на языке и письменности, принятых при царском дворе. Монеты первого кушанского царя Кадфиза имеют наряду с греческой легендой надписи карошти — разновидность индийского письма. Но этим письмом пользовались недолго. Во времена Канишки уже не встречаются монеты с надписями карошти, меньше пользуются греческим письмом. Судя по всему, официальным языком Кушанского царства становится бактрийский язык.

Монеты Канишки, найденные среди развалин древних городов Средней Азии, рассказали ученым, что при этом кушанском правителе многие районы среднеазиатского Междуречья вошли в состав Кушанского царства.

Историки не нашли письменных источников, которые сообщают о походах кушанских царей на север от Амударьи. Но есть археологические находки, которые дают возможность предположить, что под власть Кушанского царства подпали Северная Бактрия, Согд и Хорезм, а может быть, и Чач (район современного Ташкента), В надписях сасанидского царя Шапура I (241–272 годы н. э.) при описании побежденных им стран названо и Кушанское царство, границы которого в горах Чача.

Города Средней Азии, подвластные правителям Кушанского царства, вели оживленную торговлю с городами Римской империи, с Китаем и странами Ближнего Востока. При раскопках в погребениях Ферганы и Тянь-Шаня найдены китайские монеты и шелковые ткани китайских ткачей. На городище Хайрабадтепе, вблизи Термеза найдена монета римского императора Нерона. Большой клад римских монет был открыт в Уратюбе, на севере Таджикистана. На городище древнего Самарканда, где была когда-то столица Согда, найдены глиняные римские светильники и египетские печати времен римского господства над Египтом. Эти торговые связи способствовали взаимному влиянию культур. Ученые проследили влияние римских мастеров на искусство ремесленников Средней Азии. Следы этого влияния заметны на гончарных изделиях, найденных среди руин древнего Хорезма, городов Бактрии и Согда.

Очень любопытные доказательства тому, что Хорезм входил в состав Кушанского царства, приводятся знаменитым советским археологом С. П. Толстовым. Во время работ хорезмийской археологической экспедиции среди многочисленных древних поселений, крепостей и городищ, занесенных песками, собрано около двух тысяч всевозможных монет. Среди них почти совсем нет денежных знаков, сделанных вне Хорезма. Единственными оказались монеты кушан, которых найдено более сотни, притом в некоторых поселениях были найдены только кушанские монеты. Это дает повод ученым думать, что Хорезм входил в состав Кушанского царства. Об этом же говорят найденные на землях Хорезма буддийские статуэтки.

Взаимное влияние самобытных культур народов Средней Азии, Индии и Афганистана больше, чем что-либо другое свидетельствует о том, что среднеазиатские области подчинялись правителям Кушанского царства. В эти годы на землях Средней Азии получило развитие своеобразное искусство, которое несет на себе следы гандхарской культуры. Самые значительные памятники искусства кушанского времени связаны с талантливыми художниками Гандхары — древней индийской земли, которая при кушанских правителях превратилась в священную землю буддизма.

Памятники Гандхары — земли нынешнего Пакистана впервые были найдены во второй половине XIX века. Археологи нашли тогда большое количество предметов искусства — каменные изображении в виде скульптур и рельефов на зеленоватом сланце Пешаварской равнины. Эти находки рассказали историкам о забытой культуре Кушанского царства и заставили ученых призадуматься над многими вопросами, связанными с развитием искусства в странах Востока в первые века нашей эры. В это время родился термин «гандхарская школа». Она создала бесценные произведения реалистического искусства, которые позволяют словно увидеть живыми людей далекого прошлого. Эта школа испытала влияние античного искусства и искусства древней Индии, Созданные в ту пору художниками образы паломников, аскетов, будд и бодисатв настолько реалистичны, что кажется, будто это портреты подлинных людей с их мечтами, стремлениями и страданиями.

Что же способствовало рождению такого своеобразного искусства в Гандхаре? Дело в том, что с давних времен здесь жили греки, которые восприняли индийскую культуру. Многие из них приняли и религию Индии. Известно, что Илиодор, сын Диона, прибывший из Таксилы в качестве посла индо-бактрийского царя Антиалкида ко двору принца Беснагара, поставил там столб Гаруды в честь индийского бога Васудэвы (Вишну). Памятник был поставлен примерно в 150 году до н. э. Это говорит о том, что задолго до кушан в Гандхаре встречались греки, воспринявшие религию индусов.

Когда Гандхара стала одним из центров Кушанского царства, скульпторы из греков стали создавать множество каменных изваяний для буддийских святилищ. Их работы были совершенно особенными. Может быть, потому, что они несли на себе печать эллинизма и в то же время сочетали в себе все особенности индийской скульптуры. В память об этом времени в Тахт-и-Бахи, близ Пешавара, сохранилась прекрасная скульптура сидящего Будды. Пальцы рук соприкасаются в изящном положении «поучения». Он полон жизни и покоряет своей мудростью. Это один из шедевров гандхарского искусства.

В 1932 году возле холма, возвышающегося над Амударьей в пятнадцати километрах от Термеза (на юге Узбекистана), были найдены замечательные каменные рельефы. Они были найдены в урочище Айртам и потому названы айртамскими рельефами. Это были первые в советской археологии посланцы забытого Кушанского царства. На этих рельефах, в частности, изображены музыканты. Среди листьев аканфа — женщина с лютней, арфистка, барабанщик с барабаном в руках, человек с флейтой и музыкант с кимвалами. Удивительно живые лица этих музыкантов донесли до наших дней дыхание своего времени. На этих рельефах, напоминающих рельефы гандхарского искусства, можно изучить характер лица, причудливую одежду и украшения, характерные для кушанского времени.

Позднее в окрестностях Термеза, на правом берегу Амударьи, были открыты руины буддийского монастыря. По названию местности он называется «Кара-Тепе». Эти раскопки возглавляет Б, Я. Ставиский. Экспедиция организована Государственным Эрмитажем и Музеем искусства народов Востока. Здесь открыты превосходные цветные настенные росписи, найдены надписи, сделанные на различных древних языках, что говорит о том, как буддизм привлек к себе людей различных племен и народов Средней Азии.

Археологи открыли большой квадратный двор, обрамленный крытыми колоннадами. Плоские деревянные кровли и колонны были украшены резьбой, а стены покрыты ярко-красной краской. С юга во двор выходило небольшое святилище, состоявшее из центрального помещения, опоясанного коридором; тут же была монашеская келья. Дорожка, выложенная белоснежными плитами мергелистого известняка, вела со двора в центральное помещение. Эта дорожка подходила к порогу, сооруженному из камня и украшенному изображениями цветов лотоса. По сторонам от входа были нарисованы разноцветными красками человеческие фигуры. Стены и пол центрального помещения были выкрашены в красный цвет. В этом святилище, очевидно, когда-то стояли скульптуры. Куски крупных гипсовых статуй были найдены во время раскопок двора.

В западной части двора, который примыкал к холму, пробиты два входа, украшенных нарядными арочными нишами. Эти входы вели когда-то в большое пещерное помещение. Четыре длинных сводчатых коридора окружали святилище. На стенах коридоров сохранились остатки расписных бордюров, а в центральном помещении подобраны куски каменных рельефов с изображениями листьев аканфа, людей и животных.

Буддийский монастырь на берегу Амударьи был когда-то богато и красиво убран. Статуи эффектно выглядели на фоне красных стен святилища и ослепительно белых дорожек, по которым степенно шли процессии монахов. Среди развалин обнаружены глиняные крышки всевозможных коробок и сосудов, украшенных рельефными изображениями лотоса. Археологи подбирали обломки глиняных сосудов с дарственными надписями, выполненными черной тушью на священном языке буддистов — санскрите. Можно себе представить, как в те далекие времена но темным коридорам пробирались в свои кельи монахи с глиняными светильниками в руках. Мерцающий свет освещал цветные росписи стен и священные статуи. Археологи собрали громадное количество обломков глиняных светильников. Среди обрушившихся стен и глиняных черепков нередко подбирали монеты кушанских царей. Они позволили установить, что буддийский монастырь возник в конце I века или во II веке н. э. и просуществовал примерно до IV века н. э.

На протяжении многих лет ведет раскопки в песках Афганистана экспедиция И. Т. Кругликовой из Института археологии Академии наук СССР. Вместе с афганскими археологами советские археологи открыли руины древнего города. Здесь нашли развалины древнего храма, на стенах которого изображены легендарные юноши-близнецы, сыновья Зевса и Леды, диоскуры. После эпохи греко-бактрийских царей этот храм использовали кушаны. Стены с античными росписями были загорожены барьерами со скульптурами и новыми росписями. На одной из них изображено индийское божество Шива и его жена Парвати на священном быке. В главном помещении храма был алтарь. Верхняя его часть из глины, средняя — из мрамора. В основании алтаря нашли куски каменной плиты с бактрийской надписью греческими буквами. Ученые считают, что эта надпись сделана во времена Канишки. После надписи из Сурх-Котала это вторая такая надпись, найденная в Северном Афганистане.

Древний город был опоясан стенами с башнями из сырцового кирпича. У подножия древней крепости открыто здание, в котором были статуи из крашеной глины. На голове мужской фигуры корона и ожерелье. На лице женщины сохранилась мушка между бровями, что характерно для изображений кушанского времени. Это говорит о влиянии индийского искусства. Мы знаем, что и сейчас многие индийские женщины делают такую мушку между бровей. Кстати, советские археологи находили такие скульптуры в различных районах Узбекистана.

Ученые-археологи Москвы, Ленинграда и Душанбе объединились в одной большой Южно-таджикской экспедиции, которую возглавляет Б. А. Литвинский. Эта экспедиция несколько лет назад сделала примечательное открытие недалеко от Курган-тюбе. Там была найдена гигантская статуя Будды, длиной 14 метров, Ученые предполагают, что она создана спустя три-четыре столетия после гибели Кушанского царства.

В годы процветания Кушанского царства Средняя Азия стала центром буддийской культуры, которая распространилась отсюда в Китай, Японию и Корею. Китайские летописи сохранили имена буддийских монахов, выходцев из Бактрии, Согда и Парфии, которые переводили богословские сочинения на китайский язык.

В ту пору Средняя Азия была тем культурным центром, который связывал Передний и Дальний Восток. Письменные свидетельства многочисленных китайских путешественников, паломников, купцов говорят о взаимных связях городов Кушанского царства с ханьским Китаем. Китайский летописец Фа Сян около 400 года н. э. в своем посольском отчете сообщает о царстве Нагарахара (нынешний Джелалабад) с буддийским храмом и монастырем, среди реликвий которого будто хранились зубы и черепная кость Будды. Он сообщал о том, что в этом царстве насчитывается до 1000 ступ и что живет там большая община монахов.

Находки, сделанные на развалинах Беграма (город, который при кушанах назывался Каписой), говорят о культурных и торговых связях со многими странами мира. Здесь было найдено около 30 тысяч монет различных эпох и много разных предметов роскоши, доставленных в древнюю столицу Кушан из дальних стран. Здесь было найдено сирийское стекло — всевозможные сосуды, кубки, фиалы, — китайские лаковые изделия, изделия индийских резчиков из слоновой кости, бронзовые изображения эллинистической эпохи, гипсовые формы для отливки серебряных изделий, доставленные из стран Запада.

Кушанские купцы добирались до городов древней Италии. Кушанские послы присутствовали в Риме на празднествах, устроенных Траяном по случаю победы над даками в конце I века н. э. В Помпеях была найдена небольшая индийская скульптура — статуэтка из слоновой кости богини Лакшми. А среди развалин дворца кушанских царей в Беграме были найдены стеклянные изделия из Рима. Взаимные связи в годы правления кушан были обширны, и взаимное влияние культур Запада и Востока было велико. Возможно, что с ними связаны серебряные чаши из Бадахшана, на которых можно увидеть изображение греческого бога Диониса. На одной представлен триумф Диониса. Полуобнаженный бог с чашей в руке едет в колеснице, влекомой четой в развевающихся туниках. Позади бежит пьяный Геракл с дубинкой и львиной шкурой, вверху и внизу порхают амуры. Сюжетом этой композиции явилось распространенное со времен Александра Македонского предание, будто великий завоеватель был третьим из греков после Диониса и Геракла, проникшим к границам Индии.

Греческий историк Арриан, описывая походы Александра Македонского, сообщает о распространенном в областях Гиндукуша культе бога Диониса. Он рассказывает о городе Нисе, расположенном близ поросшей плющом горы Мерос, основанном этим богом. Арриан пишет: «Будто бы он основал этот город в то самое время, когда покорял индусов, но что это был за Дионис, когда и зачем он воевал с индусами, я не могу понять. Нельзя с точностью проследить все мифы, которые издревле передают об этом божестве».

Есть еще одна серебряная с позолотой чаша из Бадахшана. На ней представлен сидящий с поджатыми ногами Дионис, кудрявый, с тяжелыми серьгами в ушах, с пышными усами, с ожерельем на шее, браслетами у запястий. В сапожках горца с загнутыми носами он скорее похож на афганца. Можно не сомневаться в том, что это Дионис, потому что на кудрях — виноградный венок, на коленях — бурдюк с вином и в руках ритон, через который он тянет вино. Стоящая рядом с богом Дионисом «менада» напоминает бодисатв во многих буддийских храмах. Здесь смешалось искусство народов Азии и греко-римское искусство.

Каждый год приносит все больше примечательных находок, рассказывающих об искусстве народов Кушанского царства. В 1972 году на правобережье Сурхандарьи в Узбекистане работала узбекская искусствоведческая экспедиция под руководством Г. А. Пугаченковой. Экспедиция вела раскопки на городище Дальверзин-Тепе; здесь в древности был город основанный еще в III веке до н. э., но переживавший расцвет как раз в годы правления кушанских царей. Здесь раскопаны мощные укрепления, стены, достигающие 8 метров толщины, массивные башни. Внутри стен были устроены галереи и казематы, а на гребнях — площадки для пращников, стрелков и камнеметной артиллерии. В центральной части города были найдены дома с парадными и хозяйственными двориками, с большим количеством комнат, дома ремесленников, буддийское святилище, богато украшенное скульптурой, и другие храмы, так как в кушанской Бактрии сосуществовали разные культы.

Раскапывая один из больших домов, в котором было свыше двадцати помещении, археологи тщательно изучали каждую комнату. Вот гостиная и небольшая домашняя молельня — это в центре дома, а по обо стороны размещались сооружения для жилья. В северном крыле дома была небольшая полутемная комната, которая числилась у археологов за номером 13. Расчисткой этой комнаты занимались студенты-практиканты. Они очень горевали, что не найдено даже черепка. Но вот однажды, пробивая глинобитный пол, студент увидел горловину кувшина. Он запустил туда руку и извлек слиток золота. Студенты открыли бесценный клад — множество золотых слитков и ювелирных изделий, которые ученые относят к I веку н. э. — времени кушан.

Прежде всего ученых заинтересовали небольшие прямоугольные бруски золота. На десяти таких брусках были начерпаны заостренным инструментом надписи древним письмом карошти. Известно, что этим письмом пользовались в северо-западной Индии в течение столетий со II века до н. э. Ранний стиль письма карошти дает повод думать, что клад был спрятан в этом доме в первом или втором столетиях н. э.

Клад был уложен в простом глиняном кувшине высотой чуть больше 30 сантиметров. С трудом туда втиснули 115 золотых предметов Дисковидные литые заготовки — слитки и толстые, слегка разомкнутые браслеты. Браслеты со спиралеобразно закрученными концами и такие же спиралеобразные серьги. Здесь же превосходно сделанное мужское ожерелье в виде шнуров из золотых нитей, сплетенных в елочку. Они закреплены на двух цилиндрах, инкрустированных вставками из лиловых рубинов или альмандинов и бирюзы. Эти цилиндры некогда скреплялись очень крупным драгоценным камнем: есть для него и петельки. Ожерелий такого рода археологи еще не находили, но тип этих ожерелий им хорошо известен. Такого типа мужские украшения встречаются в буддийской скульптуре Гандхары. Вот и получается связь городов Бактрии с городами Индии. Возможно, что владелец клада, проживавший в своем богатом доме обширного бактрийского города на Сурхандарье, участвовал в походах на северо-западную Индию и привез оттуда военную добычу.

А вот шейные украшения — пектораль из трех спаянных обручей с фигурной пряжкой впереди — сделаны мастерами древней Бактрии. В центре пряжки вмонтирована гемма — инталия, резанная на сердолике. На ней профильное изображение бородатого мужа. Судя по сюжету, это Геракл. Ученые считают, что эта гемма была исполнена в римских камнерезных мастерских, а может быть, в Бактрии, когда долина Сурхандарьи входила в состав Греко-Бактрийского царства.

Совсем по-другому выглядит украшение, созданное фантазией кочевых народов древнего мира, которых греки называли гифами. Крупная фигурная бляха — деталь украшения мужского пояса или ножен. На ней отлито изображение фантастического ушастого зверя в обрамлении сердцевидных ячеек для инкрустации драгоценными камнями. Такие бляшки известны от Сибири до Крыма. Это так называемый «звериный стиль». Найденная здесь бляшка намного моложе тех, что были в Сибири и в Крыму. Сохранившиеся в Крыму украшении «звериного стиля» относятся к V–IV векам до н. э., а эта бляха сделана на рубеже нашей эры.

Рассказывая о ценности Дальверзинского клада, Г. А. Пугаченкова отмечает, что даже на предметах этого клада отразился характер происхождения кушано-бактрийской культуры. Тут смешались культура индийская, азиатско-скифская и старо-бактрийская. В найденных здесь ювелирных изделиях кушанской эпохи ученые видят те же принципы развития изобразительного искусства, какие свойственны кушанской эпохе.

Особенно ярко видны эти черты кушанского искусства в многочисленных буддийских скульптурах, найденных в городах древней Бактрии. В Халчаяне, на берегу Сурхандарьи, экспедицией Г. А. Пугаченковой был открыт город, жизнь которого на протяжении столетий свидетельствует о времени расцвета и упадка Кушанского царства. Изумительные по своей красоте и выразительности халчаянские скульптуры составили целую эпоху в искусстве кушанского времени, а в буддийском святилище в окрестностях Дальверзин-Тепе была найдена голова статуи принца, напоминающая одновременно и изображения в буддийских храмах и скульптуры античных мастеров. Но это портрет живого человека. Властного и уверенного в себе принца. А рядом с ним найдена голова статуи вельможи, тоже портрет живого человека, внимательно слушающего своего господина. Голова женской статуи из этих же находок вероятно, портрет жены владетеля. Причудливая прическа с завитком на щеке и повязка на голове, украшенная драгоценностями; портрет женщины с лицом властным и решительным. Эти реалистические скульптуры далекого времени нередко украшали ступы и ниши буддийских храмов.

Имя Канишки, одного из величайших правителей Кушанского царства, часто связывают с Кашмиром, расположенным среди покрытых снегами гор Каракорума. Северо-восточный Кашмир — район уединенных долин, непроходимых ущелий и обширных ледников. В древности эта страна была провинцией Кушанской империи. Через нее пролегал путь из Индии в Среднюю Азию — великий шелковый путь. Древний город Ладакх стал одним из центров буддизма во II веке до н. э. Столетиями создавались здесь монастыри и буддийские храмы, украшенные прекрасными росписями и скульптурами. Согласно легенде, Канишка был покровителем буддийских монастырей и святилищ в Кашмире и заботился о том, чтобы искуснейшие художники, ваятели и камнерезы украшали святилище изображениями Будды, бодисатв и донаторов — дарителей, которые делали богатые приношения буддийским храмам и монастырям.

* * *

Археологи и историки Средней Азии ведут большую работу по изучению памятников Кушанского царства. Каждый год дает новые открытия и приносит новые находки. Все они говорят о той далекой поре, когда в кушанскую эпоху расцветали древние города Бактрии, Согда, Хорезма и Ферганы. Это была пора расцвета ремесел и торговли. Развивалось земледелие. Археологи раскопали древние земледельческие поселения, где уже много столетий заброшены пустынные земли. А в первые века нашей эры — в кушанское время — это были цветущие оазисы, где были сооружены сложные ирригационные системы. Такие поселения найдены в верховьях реки Зеравшан, в горных районах, где протекает река Матча. Оросительные каналы были проложены посреди полей и имели отводные арыки по обе стороны от главной магистрали. На древнем городище Тали-Барзу, вблизи Самарканда, был найден обломок железного сошника от сохи-омача. Это важнейшее сельскохозяйственное орудие, самое раннее в Средней Азии, просуществовало на этих землях до XX века.

Архитекторы, изучая развалины древних городов Средней Азии первых веков нашей эры, открыли, что в эту пору городское строительство было обширным, дома воздвигались с мощными стенами, улицы имели правильную планировку и, по всей вероятности, застраивались по заранее разработанному плану. Повсюду видны следы очень развитых ремесел. Открыты остатки металлических и гончарных мастерских, множество глиняной посуды, металлических изделий, разнообразных ювелирных украшений. Большое количество монет, которые то и дело находят среди древних руин, говорит о том, как развита была в ту пору торговля.

Так постепенно раскрывалась история забытого Кушанского царства, которое оставило большой след в культуре народов Средней Азии. Ученые бережно собирают в единое целое произведения древнего искусства, скупые строки древних летописей, оставленные буддийскими монахами, легенды и сказания, сохранившиеся в устной традиции у различных народов Востока. Ученые стремятся нарисовать четкую картину забытой жизни. Они хотят себе представить, каково значение этой жизни в истории человеческой культуры. Но как много противоречивых и неясных сведений! Как в них разобраться? Десятки лет ведутся споры о том, когда и где родилось сейчас уже знаменитое на весь мир гандхарское искусство, в какие годы нашей эры правил тот или иной кушанский царь. Они хотят добраться до истины и узнать, когда же правил легендарный Канишка, которому посвящены десятки томов научных исследований. Вполне возможно, что все это не скоро станет достоянием науки, потому что история Кушанского царства сложна и загадочна.

Однако, изучая прекрасное искусство кушанского времени, ученые узнали, что то самое искусство удивительной по своей выразительности скульптуры, которое было найдено в Гандхаре и приписывалось влиянию греков и римлян, на самом деле является искусством, рожденным кушанской культурой. Эта культура сохранила следы греческого влияния, но обогатилась искусством, рожденным в древних городах Средней Азии. Влияние этой культуры очень хорошо видно на памятниках древнего Хорезма. Примечательное открытие, сделанное С. П. Толстовым, — раскопки дворца Топрак-кала — позволило увидеть прекрасное искусство III–IV веков н. э. на землях древнего Хорезма. Как думают ученые, этот дворец был воздвигнут хорезмийским царем после того, как Хорезм отделился от Кушанского царства, но полностью сохранил влияние кушанской культуры.

Здесь открыты парадные залы, украшенные цветной росписью и скульптурой. Эти росписи иногда напоминают живопись Древнего Египта времен римского владычества, иногда схожи с живописью индийских храмов, но это не подражание чужой традиции, а своеобразное, по-своему прекрасное искусство хорезмийских художников, родившееся под влиянием кушанской культуры. Вылепленные из глины и раскрашенные скульптуры, которые стояли когда-то в нишах парадных залов, очень напоминают работы гандхарских скульпторов. Так отразились на произведениях хорезмийских художников творческие искания различных художественных школ.

Удивительно интересные памятники живописи и деревянной скульптуры были открыты археологами на раскопках древнего Пенджикента (город в 60 километрах от Самарканда).

Этот согдийский город, погибший в огне пожарищ в VIII в н.э., был забыт на долгие столетия. И когда начались археологические работы в 30-х годах нашего века, ученые вдруг увидели памятники прекрасного искусства, в ту пору еще не совсем понятного. Росписи, открытые среди развалин богатых жилищ и храмов древнего согдийскою города, то напоминали живопись Индии, то говорили о временах господства греческих царей. Откуда все это взялось? — спрашивали себя ученые. И вот через десятилетия, когда археологами и историками проделана большая работа, стало ясно, что прекрасная пенджикентская живопись и своеобразная деревянная скульптура сохранили на себе влияние кушанского искусства. И если верить тому, что великое Кушанское царство перестало существовать в IV веке н. э., то получается, что пенджикентские художники сохраняли традиции этого искусства по меньшей мере триста лет.

Раскопки древнего Пенджикента продолжаются. Руководитель археологической экспедиции А. М. Беленицкий выпустил несколько томов, посвященных искусству древних художников. Это искусство вызвало восхищение во многих странах мира.

Вы спросите, какое значение имеет, откуда пришло то или иное искусство и важно ли узнать, где оно родилось и кто хранил его традиции. Может быть, все это неважно, а важно лишь то, что найдены предметы прекрасного искусства, которое говорит о том, что в давнее время на нашей земле жили искусные художники, скульпторы, архитекторы? Оказывается, очень важно знать, кто создал искусство, которое вызывает чувство восхищения через 1700 лет. Еще важно, изучая памятники древнего искусства, узнать о том, как оно развивалось, как обогащалось талантами разных народов и как, созданное древними художниками и ремесленниками, дошло до наших дней.

Конечно, прежде всего мы ценим найденные памятники древнего искусства, но, изучая их, мы хотим знать, откуда это пришло, каковы истоки, каково взаимное влияние культур разных стран. Вот почему так много спорят о том, кто первым дал толчок к рождению гандхарского искусства, которое на тысячи лет сохранило свои прекрасные черты.

В наши дни, когда все меньше и меньше людей на земном шаре обращается к богам и приносит свои жертвы перед статуями Будды, скульптуры, созданные когда-то для священнодействия, становятся просто произведениями искусства, в которых выразилось стремление людей к красоте. Ведь мы знаем немало случаев, когда росписи, найденные в пещерных храмах Индии или буддийских монастырях Средней Азии, рассказали нам не о священнодействии, не о молитвах, обращенных к «Просветленному», как называли Будду верующие, а мы видим в них людей, живших на этой земле, людей, которые трудились, воевали, строили города, растили сады и точно так же, как и мы, любили и ненавидели, стремились к добру и счастью. Эти люди были великими тружениками — об этом говорят творения их рук. И мы хотим узнать о них как можно больше. Ведь они оставили нам добрую память о себе. Но еще — они многому нас научили, потому что, если бы они не создавали того прекрасного, что мы нашли сейчас среди руин, то потомкам нечего было бы унаследовать.

Вот почему с таким увлечением изучают эпоху великого Кушанского царства ученые нашей страны и многих стран мира. Настанет время, когда древнее Кушанское царство перестанет быть загадочным и открытые археологами памятники этой забытой культуры помогут вписать новые страницы в обширную книгу истории человечества.

Поиски древнего царства продолжаются. Об этом пишут газеты и журналы, сообщает радио и показывает телевидение. Люди всей земли хотят знать о своем прошлом.

 

Примечания

 

1

Ктесифон — так в древности назывался Багдад.

 

2

«Лирика Древнего Египта», перевод В. Потаповой.

 

 

CКАЗКИ

БИОГРАФИИ АВТОРОВ

Вернуться на Главную

Ваша оценка
[Количество голосов: 1 Средняя оценка: 5]